Есть много способов добраться из аэропорта «Марко Поло» до Венеции, но вы совершите ошибку, если не выберете водный путь. Особенно если в день прилёта небо щедро на дождь и ветер, а лагуна неспокойна. Чем хуже погода — тем лучше.
Прогресс избавил нас не только от многих трудностей путешествия, но и от удовольствия их испытывать. Прогулки по аэропорту и оковы кресла самолёта — дурная замена тому чувству предвкушения, которое испытывали пилигримы прежних времён, приближаясь к пункту назначения после многих недель дороги, событиями небогатой. Нет, специально задавшись такой целью, можно имитировать прошлое, но это само по себе современно, ведь в стремлении к последним новинкам техники больше духа людей прошлых веков, чем в сознательном погружении в мир отживших вещей. А вот водный транспорт — это не реконструкция, а естественный этап, чем и приятен. Рейсовый катер от аэропорта идёт больше часа - в неспешности его особое преимущество. Можно успеть прослушать весь альбом Стинга о последнем корабле. Вскоре вы различите среди хмури плоскую массу домов и силуэты колоколен, но затем ещё будет достаточно времени для нетерпения, для скуки и для узнавания тех самых очертаний, которые так любили картографы Ренессанса. Помните гравюры с «видом сбоку»? Осталось не так много городов, которые с этого ракурса похожи на свой профиль образца шестнадцатого века.

Впрочем, самая известная карта Венеции — это вид с высоты птичьего полёта, сделанный Джакопо де Барбари в 1500 году. Тонкая, полная деталей работа, которая при этом имела более символическое значение, чем утилитарную цель. Но и с этого ракурса современный город выглядит почти так же, сохранив гармонию горизонталей и вертикалей, форм и цветов, баланса латинских и греческих элементов. Это всё то же искусственное совершенство, которое поражало английских путешественников сходством с декорациями, изображающими Венецию в лондонских театрах. Разве что, нынче уже не увидеть на фасадах фресок, которые так любили богатейшие дома. Можно лишь вспоминать, как Филипп де Коммин в 1495 году окрестил Венецию «нарисованным городом». У патрициев Светлейшей Республики не было нужды возводить дома как крепости, защищённые от нападения соперников. Потребность у венецианцев была лишь в демонстрации богатства и статуса своей семьи, и послание об этом было единственным, что сообщал фасад их дома случайному прохожему.

Когда вы ступите наконец на берег и потащите чемодан через влажную пьяцетту Сан-Марко, у вас будет чувство, что вы всего лишь переместились с одной палубы на другую. Сразу вспомнятся все картины с видами города, ведь внешне всё вокруг точно такое же, как вам знаком с детства. Чем серее погода — тем ярче оранжевые пятна бокалов спритца. Ещё немного — и восторг пройдёт, а вы затормозите в узких улочках среди несносных туристов. Тут уж главное не впадать в банальные размышления о том, что вы оказались не в настоящем городе, а в аттракционе. История даст вам необходимую перспективу, позволяющую избегать излишней бури чувств.

( Читать дальше...Свернуть )

Жил на свете рыцарь, не бедный и не простой, а также к музыке далеко не равнодушный. В доме у своей тётки он научился сносно играть на клавикордах, любил слушать игру на скрипках и тамбуринах, не говоря о флейтах и хорах. В конце концов, вся семья нашего героя отличалась подобным хобби. Однако, не всем это увлечение было по душе. Другой рыцарь, товарищ первого по детским играм, однажды безапелляционно заявил, что любовь к музыке - совсем не комильфо, поскольку делает мужчину женоподобным. Сильнее обидеть чувствительную душу рыцаря-музыканта было бы трудно. Он немедленно вызвал сурового друга на конный поединок с копьями. Дело-то серьёзное, это вам не какое-то спорное место из Блаженного Августина. Противники подошли к процессу с душой, и силы оказались почти равны. Обмен ударами вышел драматичным, лишь чудом обошлось без летального исхода. Музыкант в итоге всё же выбил обидчика из седла, но и сам получил раны, следы от которых остались на всю его оставшуюся жизнь.

Ах да, я забыл сказать, кем были эти дуэлянты. Речь идёт о двух тёзках. Сторонником тезиса "только война, только мясо!" выступил Шарль де Ланнуа, потомок одного из основателей Ордена Золотого Руна. Ланнуа в дальнейшем стал вице-королём Неаполя, но в вошёл в историю главным образом за то, что как-то раз близ города Павия принял меч у взятого в плен французского короля. А мастером клавикордов был Шарль Гентский, он же Карлос I, он же Император Карл V. Не знаю, что насчёт музыки, но вкус к дуэлям копьё Ланнуа ему не отбило, судя по тому, как настойчиво Карл в будущем будет предлагать Франциску I встретиться в поединке "для окончательного решения вопроса, касающегося их обоих". Был период, когда Франциск, выведенный из себя обвинениями в бесчестном нарушении клятв и договоров, тоже был не против, но, к сожалению, министры обоих стран не дали произойти этой эпической аристейе (ну не отменять же одним поединком планы на десятилетия многотысячных рубок, расстраивая вояк всей Европы!). Вот так циничная бюрократия лишила нас прекрасного исторического спектакля в духе Шекспира.

P.S. И ведь всё это кавалерство происходило на фоне существенного прогресса в плане артиллерии, ружей, пехотной тактики и фортификации...

Хотя я был в Риме ещё в сентябре прошлого года и сразу обещал некоторым друзьям-милитаристам фотографии из музея в Кастель Сант-Анджело, будем считать, что пост специально приурочен к сегодняшней дате. (сразу замечу, что в фотографировании я полный ноль, и обрабатывать фотографии тоже так и не научился)

Каждый год 6 мая швейцарская гвардия Ватикана принимает присягу новых товарищей по оружию. Этот торжественный ритуал напоминает о самом славном дне в более чем 500-летней истории этого подразделения. 6 мая 1527 года, когда оборона Рима была прорвана, и имперская армия хлынула внутрь, надежды на спасение больше не было, гарнизон сдавался в плен. Но неполные две сотни швейцарских гвардейцев и немногие другие солдаты, пришедшие умирать рядом с гвардией, дали последний бой ландскнехтам. Они встретили врага близ собора Святого Петра. Кто-то из них сражался и пал у обелиска (сейчас он стоит посреди площади, а раньше располагался на Кампо Санто, старинном немецком кладбище слева от собора, если стоять к нему лицом), кто-то на ступенях, а кто-то внутри собора, но все они дрались отчаянно и не просили пощады.

В тот день гвардия пала почти в полном составе. Выжили лишь те немногие швейцарцы, которые сопровождали Папу Климента VII, бежавшего в замок Св. Ангела по «пасето», соединяющему замок с собором Св. Петра. Раненого капитана гвардии отнесли в его дом, но ландскнехты, ворвавшись и туда, изрубили отважного офицера на глазах его жены. Говорят, что швейцарцы погибли, поскольку защищали Папу и прикрывали его отход до последней капли крови. Возможно, такая мотивация тоже имела место, но мне кажется, что умирали они не столько за это, сколько за свою швейцарскую гордость. Стойкость этих наёмников всегда стоила больше мужества иных патриотов, и в прямом, и в переносном смысле. По-другому они просто не умели. Как и во многих других безнадёжных ситуациях, швейцарцы дорого продали свои шкуры, заслужив безусловное уважение даже среди врагов... Впрочем, по крайней мере, для них всё кончилось, а вот тем, кто отступил в замок, предстояла долгая оборона и бесславная капитуляция.
( Читать дальше...Свернуть )

Трудно удержаться от улыбки, когда наталкиваешься на некоторые истории из жизни художников Ренессанса, даже если эти анекдоты давно знакомы. В последние дни в рамках погодного диссидентства я как раз читаю про солнечную Италию, в частности книгу Хибберта о Медичи (если интересно, то это довольно неплохой, умиротворяющий науч-поп, который хорошо идёт после рабочего дня), и там, конечно, подобные рассказы встречаются на каждом шагу. В частности, хочу поделиться с вами цитатой о Фра Филиппо Липпи:

«...его интерес к искусству казался священникам единственной добродетелью Фра Филиппо. Он был вруном, пьяницей, развратником и мошенником. Его старшие товарищи вздохнули с большим облегчением, когда он оставил монастырь, отрёкся от клятв и во время плавания с друзьями близ побережья Анконы угодил в плен к мусульманским пиратам. После освобождения он добрался до Неаполя, а потом вернулся во Флоренцию, где его замечательный запрестольный образ, выполненный для монахинь из Св. Амброзио, открыл его незаурядный талант самому Козимо де Медичи. Не обращая внимания на репутацию Филиппо как блудника и воришки, Козимо пригласил его к себе на работу. <...>

по клику на этом фрагменте он откроется в увеличенном виде, а вся картина - здесь

Во время написания запрестольного образа для монахинь из Св. Маргариты в Прато похотливый взгляд Фра Филиппо пал на одну из молодых послушниц, Лукрецию, дочь Франческо Бути из Флоренции. Он начал ухаживать за нею и уговорил монахинь разрешить ему использовать её как модель для Мадонны на его картине, после чего соблазнил её и выкрал. Она родила ему сына, Филиппино. Козимо, считая, что пора бы счастливому отцу остепениться, получил для Липпи разрешение на брак от Папы, которому тактично подарил несколько маленьких примеров работы Фра Филиппо.

На тот момент распутство Филиппо уже доставило Козимо немало неприятностей во Флоренции. Когда его охватывала неутолимая страсть, Филиппо более не мог концентрироваться на работе и потому постоянно сбегал из своей студии во Дворце Медичи, поспешно выбирался на улицы через задний двор и исчезал на Виа Ларга в поисках женщин. В итоге Козимо, который всегда любил чётко договариваться с художниками о работе, цене и твёрдом сроке, запер Липпи в его комнате и сказал, что художника не выпустят, пока он не закончит картину, за которую взялся. Липпи тогда раздобыл ножницы, разрезал на полосы простыни со своей кровати, связал их, спустился по этой верёвке на улицу и был таков. Найдя его и уговорив вернуться, Козимо был так благодарен, что «решил в будущем пытаться удержать его хорошим расположением и добротой и разрешил ему уходить и приходить по желанию». Потом многие слышали, как Козимо говорил, что к художникам надо относиться с уважением вместо того, чтобы считать их простыми ремесленниками, как привыкли патроны того времени».

Ничего не могу поделать, но такие художники во всех отношениях интереснее какого-нибудь благостного и унылого Фра Беато Анджелико.

Говорят, вербовщики и пахари в XVI веке по всей Европе мечтали о разном. Земледельцы молились о богатом урожае, а капитаны о голодных годах, ведь только тогда скудное жалование могло заманить в солдаты достаточно бедняков. Раз так, то конец XVI века был исключительно удачен для тех, кто звал записываться под королевские знамёна. Ещё с середины столетия зимы становились всё дольше и злее, а лета и осени холоднее. Одновременно продолжало увеличиваться население, давно переплюнув цифры, которые были до Чёрной Смерти. Сельское хозяйство и так не успевало производить достаточно еды, а холода и вовсе уменьшили урожайность, ведь переход на более морозоустойчивые культуры не мог произойти быстро. В итоге к концу века перенаселение и холода привели к катастрофическим последствиям.

В Англии неурожай и голод 1595 года современники сочли самым страшным за всю известную им историю. Они не знали тогда, что 1596 и 1597 будут ещё тяжелее, поскольку их придётся встречать уже без запасов с прошлых лет. Первой реакцией правительства, естественно, стало регулирование рынка зерна: контроль над поставками из-за границы, сдерживание цен, жёсткие наказания для тех, кто придерживал зерно в ожидании ещё большего роста цен... А с наступлением зимы вниз летели указания усилить заботу о голодающих. Например, на Рождество 1596 года тайный совет напомнил архиепископам Кентерберийскому и Йоркскому о том, что в эти тяжёлые времена королева Елизавета с повышенным вниманием заботится о бедных, и священникам тоже надо усилить работу в этом направлении, ибо нерадивые будут наказаны.

Честно говоря, сам по себе английский кризис конца XVI века не так уж интересен. Важнее то, как суровые зимы позволили увидеть несколько примечательных особенностей тогдашнего общества:( Читать дальше...Свернуть )

«Уже четыре года я каждую ночь изучаю эту карту. Я знаю каждый порт, каждый канал, каждую бухту, каждую крепость... Фландрия снится мне по ночам. А ведь я никогда там не был!»



Такой повод никак не можно пропустить. Искренне поздравляю дона Артуро с юбилеем и желаю ему больше здоровья и хороших книг.

По его книгам и статьям мы давно уже всё обсудили, добавить нечего. Скажу только, что хотя порой бывшего военного журналиста и заносит (а кто сам без греха), в целом он всё равно остаётся моим любимым писателем из современных. Он, конечно, знает толк в насмешке, и притом довольно едкой («с намерением оскорбить», да), не прочь побрюзжать, и какие-то элементы пост-модернизма у него тоже находят. И всё же мне более всего дороги те страницы, на которых он забывает про стёб, отбрасывает цинизм и становится предельно серьёзен, пусть даже немного наивен. Он многим не нравится, и это нормально, потому что Перес-Реверте всегда пишет для вполне определённого типа читателей, зато уж с ними-то он говорит на одном языке. Так что назло критикам мы будем снова и снова читать у него про корсарские патенты, испанские терции, старые библиотеки, историческую память, корабли, оливковое масло и настольные сражения.

И раз уж заговорили о языке, заодно хочу в очередной раз поблагодарить А.С. Богдановского, чьи переводы книг дона Артуро так хорошо помогли массе читателей преодолеть барьер незнания испанского. Только из-за них я и жду, когда же наконец у нас издадут следующие книги, а не хватаюсь за английские издания.

В заключение — пара любимых цитат из творчества юбиляра и небольшой бонус поклонникам капитана Алатристе.

«Мы в XX веке живём так, как угодно людям, держащим под контролем средства массовой информации, салонным пророкам и крестоносцам, тем, кто придумывает знамёна, национальные гимны, идеологии, наркотики или просто дизайн. Мы, потерпевшие духовное кораблекрушение, все в большей степени становимся пробками, послушными тем, у кого хватает красноречия или средств, чтобы заставить нас качаться на своих волнах. Перед лицом этого Культура – с большой буквы, – Литература, История, Гуманитарные науки вообще – единственное оружие, каким мы можем защитить себя. В них мы черпаем уверенность, идеи, интуицию, определённость, смелость, чтобы защититься и выжить. Гуманитарные науки рассказывают нам откуда мы взялись и как стали теми, кем стали; благодаря им мы можем понять самих себя и всех остальных. Они помогают определиться, дают силу и уверенность, позволяя нам ощутить себя звеньями бесконечной цепи, трагической и вместе с тем чудесной. Они делают нас сильнее, мудрее. Свободнее…»( Читать дальше...Свернуть )