Бабушка о войне. Часть 2. Блокадный госпиталь
До октября месяца, где-то в середине октября были мы в запасном полку. Запасной полк – туда присылают из разбитых частей, отставших от части, вновь призванных – формировали полки и оттуда на фронт посылали.
В один прекрасный день, уже в конце октября, нас вызвали – все на построение на плац. А он огромный-огромный. Но предупредили – если кто нехорошо себя чувствует, может не ходить. Мы решили пойти, и нашу медсанроту выстроили рядами, и в одной из шеренг спереди, вышли на платц – видим, там стоит трибуна самодельная, там стоят военные, потом подъехала машина, оттуда вышли трое на трибуны, и потом пришел ворон черный, оттуда вышло восемь человек. Я не помню, когда это было – где-то в конце сентября, незадолго до того, как нас забрали. И они все – а я почему-то сразу обратила внимание, что они все без пуговиц, расстегнутые, и нет поясов – ремня. И вышли, их поставили строем, и один из этих – это оказались судьи – зачитывает приговор. В общем, за измену Родине – показательный расстрел. И на наших глазах их расстреляли. Один мне запомнился, мальчик 22 года рождения, когда им зачитали приказ и повернули лицом к стенке. Там одна стена совершенно глухая, на 5 этажей, к этой стенке подвели. Встать на колени, руки за спину – и команда. Вот эти военные в фуражках – но у них, наверное, было рассчитано, кто в какой номер стреляет, потому что сразу все восемь человек, все упали – и только этот мальчик, 22 года рождения – он обернулся и что-то дико-дико закричал, но я не поняла, что – не могла понять. И все было кончено – еще один пришел с пистолетом. И все, на носилки сложили, и унесли, а нас отпустили. И в эту ночь у меня был первый приступ с сердцем.
После этого нас опять строят, только нашу мед-сан роту, наверное, человек 30-40, пришел военный врач с тремя шпалами, это самое высшее – только генерал был выше. И показывает – вас беру, вас беру, вас беру. На меня – вас беру, прошел Машу, так он собрал врачей. Таня осталась, я ухожу, Таня остается. Я не могу, чтобы Таня осталась. Я говорю - хочешь со мной? Она говорит – конечно, хочу с тобой. Мы же три года вместе обучились, можно сказать, я ей дала шанс закончить обучение, потому что на второем курсе у нас ввели платное обучение, у нее не было с собой, она не в состоянии была заплатить столько – 150 рублей, и еще и жить, а мне дядя Женя прислал, брат, 500 рублей. Он летчик был, и дядя Костя умерший. И тетка – у меня собралась большая сумма, и я ей дала, и за себя заплатила. Так прожили до второго семестра. Причем я сдала – два экзамена сдавали, ну тогда нужно было если сдать два экзамена – то оба на отлично. Если три - то два на отлично, один на хорошо – и давали стипендию. А у меня была детские болезни на отлично, а история – не любила я ее тогда – история была «четыре»... Я подхожу к этому начальнику и говорю: «товарищ начальник». А я тогда еще не знала, как обращаться. «Товарищ начальник, разрешите обратиться. Я училась вместе, мы только что закончили училище – с этой девочкой. Может, вы разрешите?» И он говорит – хорошо, возьму. Так мы попали вместе в новый госпиталь, госпиталь 53, он был у мечети организован, на Петроградской стороне, в общежитии института железнодорожников.
Ну в общем так мы начали оформлять госпиталь, все своими руками, белье застилали, кровати заставляли, и в начале ноября нам стали давать уже раненых.
Началась наша эпопея голодная. Все становилось хуже, хуже с продовольствием. Там уже город-то взяли в блокаду. Так мы все три блокадных года провели в этом госпитале. Правда, начальник у нас поменялся – тот перенес тяжелейший инфаркт, тот когда стал транспортабелен, его отправили на большую землю. Вот пришел к нам новый – тоже с тремя шпалами, Борис Сергеевич Песочинский, и с ним была жена – она была не военнослужащая, а просто наемная, но она пользовалась правами военнослужащими, и девочка Люся, моя ровесница. Но она кончила 10 классов, а я только училище, мы с ней даже подружились. Я была вообще самая маленькая.
Раненых было очень много, у нас коридор такой узкий, и направо и налево комнаты – комнаты как в гостинице, ну или как купе. Были маленькие – по 4 человека, были побольше. По крайней мере у нас на отделении было 150 раненых, это второй этаж, очень тяжелораненых. Это раненые в бедро, раненых в руки отправляли на 4, 5 этаж – потому что они передвигаться сами могли, спускаться, а носилочных-то тяжелых куда на пятый этаж. У нас были только носилочные, с открытыми переломами бедра, кости торчат наружу. Накладывались огромные гипсы – забинтовывался живот и нижняя часть. Они когда приходили в норму, чтобы перенести переезд, их эвакуировали на Большую землю. Умирали много. Потом, когда начались трудности, уже было очень тяжело – давали уже сухари. Сухарь на день, и нам, и раненым. По счету давалось, по счету – и вот несет сестра на 50 человек, их выдавали на дежурную сестру, и раза два у меня Анечка выпрашивала сухари. Я вот ее теперь встречу – она говорит «Муся, ты помнишь, как я у тебя выпрашивала сухари?» А я утром не съедала сухари, кашу размазню съедала, а сухарь оставляла на день. И она приходит – мне не хватило сухаря. Ну как же? Раненый останется без сухаря. И я отдавала.
А работала я старшей медицинской сестрой отделения, то есть хозяйкой отделения – это помощница начальника отделения. Мой начальник без меня никуда. Чтоб он без меня какую-нибудь комиссию принимал – не бывало такое, я первая иду. Такой начальник, с двумя шпалами, Пригульский, хирург из института Склифософского, и он никак меня не звал, ни Жилина – по фамилии моей девичьей, по имени – а просто Жилинка. Так я у него была. «Где, значико, моя Жилинка». Жилинка появляется. Причем у нас в отделении было очень мало настоящих медицинских сестер. Я была старшая после окончания медицинской школы – только окончила. Еще была Саша такая, Аня Кукушкина, Танечка Трошкова, которая плакала, и еще Нина – забыла, красивая девочка. А остальные были «роковские сестры» - это были студентки педагогических институтов, и из института железнодорожного транспорта, поскольку это было их помещение. Их всех перед войной обучали правилу оказания первой помощи на поле боя. Еще у меня было несколько санитарок уже с фронта, одна была инженер-химик, Лиза Колерова, вторая была физкультурница. Так вот эта инженер-химик, я ее учила делать уколы внутривенно на себе, никак у нее не получалось. Я теперь удивляюсь, как она мне воздушную эмболию не устроила, не отправила меня на тот свет.
Света не было, туалеты практически не работали, водопровод не работал. Воду мы носили для раненых – если сестра освобождается от дежурства, значит она должна с бригадой 4 человека – саночки, на них два бидона ставилось, и на Неву, там у моряков стоял катерок и была сделана прорубь – вот туда население приходило, и мы ходили за водой. И вот каждое отделение должно было принести воду для столовой, какую-то часть, и чтобы помыться раненым. Единственно, что у нас было, это был титан – и там чурочками подогревалась вода, это единственное было теплое место. И с этого титана мы должны были мыть раненых. Представляешь, какое это мытье было? Конечно, мы не всех мыли – некоторых так отправляли. Но вшивых у нас не было. Чтобы вшивый – это сразу же обработка полностью, иначе это был бы сыпной тиф. Водичку, значит, на себе, а потом обмундирование – у нас не хватало. Тех, которые на 4, 5 этаже – их же надо было обмундировать, они приходили в рваных, в простреленной форме. И девочки шли в прачечную, привозили воды, грели в титане, и стирали после своих дежурств – работали как прачки, стирали обмундирование. Так и работали все три года.
