Сейчас все выставляют свои фотографии, которые он когда-то сделал. И это не просто знак уважения Мастеру, но еще и знак принадлежности определенному времени и классу. Меня снимал Плотников… Я одевался у Зайцева.. . Меня оперировал Долецкий… Кто не знает этих фамилий, тот жил в другое время или на другой планете. А Валерий Федорович Плотников — мой современник. Родной человек. Лучший летописец эпохи. Всех видел, все ему покорно позировали. Про него было доподлинно известно, что плохо не снимет. Один из немногих фотографов, кто владеет тайным туше — одно легкое прикосновение к затвору фотокамеры и человек весь как ладони. Главное правило — не улыбаться специально. Не «делать» лицо. Валера этого терпеть не мог. Он мгновенно чувствовал любую фальшь, любую неправду. Был ироничен. Держал дистанцию. Ценил хорошее воспитание и манеры. Дорожил своим петербургским происхождением. И даже мог им при случае козырнуть, мол, у нас в Городе так не принято. При этом надо понимать, что Город в его жизни был один. И это, конечно, Петербург. Я даже застал период, когда он подписывал свои работы «Валерий Петербургский». Но потом, когда Городу вернули имя, стал снова Плотниковым.

Андрей Вознесенский посвятит ему вдохновенные строки:

«Аристократизм в красоте
Не среди родословных дубрав,
Сын плотника — на кресте,
Плотников — фото-Граф».

Не знаю про родословную Валеры, но что-то графское в нем безусловно всегда чувствовалось. Советскую власть и вообще все советское ненавидел люто. Решительно отказался работать с Никитой Михалковым над его дебютным фильмом «Свой среди чужих…» «Пусть этих чекистов прославляют другие. Я этим заниматься не буду».

Никогда не торговался. «Заплатишь, сколько сможешь». Эту фразу я слышал, кажется, только от него. А ведь когда мы начали сотрудничать, он был уже всесветной знаменитостью. Единственное и непременное условие —ему должен быть интересен персонаж его будущей фотосъемки. По мере возможности я старался обеспечить его знаковыми заказами и знакомить со штучными людьми.

Почти все фото, размещенные здесь, Валера снимал по моей просьбе для журналов, которые я редактировал в разные годы. Только Беату Тышкевич он снимал для себя. У них был бурный роман на съемках фильма «Дворянское гнездо». Валера вообще был, что называется, sexy. Не ходок в вульгарном простонародном смысле, а из породы вечных искусителей. Это еще один секрет его магии: он пробуждал волнение у своих моделей. Ему все хотели понравиться.

Вне зависимости от пола и возраста. Восьмидесятилетняя Лиля Брик, которую он называл не иначе как Лиличка, смотрит с его фотографий с тайной укоризной. Ну почему так поздно! Кстати, сама она считала, что в ее жизни было только два великих фотографа — Родченко и Плотников.

Он не просто снимал, а режиссировал жизнь. Ни одного проходного кадра. На его портретах все как будто немного на взводе. Все в ожидании решающего объяснения или финальных реплик. В воздухе чувствуется напряжение и театральная духота середины 70-х — время славы Плотникова. Время его антисоветского Салона. Его любили за прихотливые изгибы ар-нуво, за декадентские перья на Вертинской и Максаковой, за один и тот же фикус в центре многих композиций. Его критиковали за излишнюю декоративность и странное пристрастие к групповым снимкам в духе начала прошлого века.

Казалось, что он всех знаменитостей хочет усадить перед своей фотокамерой. Из всех сочинить свои композиции. Сейчас эти его коллективные портреты читаются как многотомная история советской богемы. Тут и МХАТ, и Ленком, и весь альманах «Метрополь»… Михаил Рощин в очерке о Валере вспомнит старинное слово «сердолик». Это как на пляже, где много гальки. И вдруг обязательно сверкнет на солнце какой-нибудь один необыкновенный камень. Так и на фотографиях Плотникова обязательно просияет чье-то лицо. Лик!

Для серьезного художника он казался слишком благополучным, особенно когда женился на Ирине Собиновой-Кассиль и на какое-то время поселился в проезде Художественного театра.

Впрочем, длилось это не слишком долго. Потом были другие жены и другие адреса. Но Валера всегда сохранял ауру и осанку мужчины, которого хотят, которого все добиваются, вокруг которого сплетаются тайные интриги и драмы. Последние двадцать лет рядом с ним была прекрасная Светлана Ярошевич, окружившая его любовью, заботой и восхищением. Он нашел ту, что искал всю жизнь.

Из своих героев выделял — Высоцкого, которого преданно любил. Из героинь ценил и много снимал Аллу Демидову. Вообще любил старую Таганку. Это был его Театр.

В новом времени ему было найти себя нелегко. Особенно когда на российский рынок пришел международный глянец и народилась целая обойма фотографов нового поколения. У Валеры никогда не было таких просторных студий, такой навороченной техники. Но он не сетовал на новые времена. И никому никогда не завидовал. Переключился на издание своих альбомов. Благо архивного материала хватало с избытком. Некоторые из этих книг он мне подарил. Этакие белоснежные тяжелые плиты, высящиеся аккуратной стопкой. Памятник эпохе в десяти томах, сооруженный талантливым и очень не ленивым человеком.

…Вижу его во дворе маленькой студии-квартиры у метро Савеловская. Первый этаж, какие-то проходные дворы. Иду наобум. В глубине двора Валера без шапки под падающим снегом.

— Ты так долго добирался. Я думал, что уже никогда не дойдешь.

И мы идем к нему. Вначале пить чай, а потом разглядывать его любимых — Настя, Алла, Володя, Юрий Петрович, Марина, Иннокентий Михайлович…

«Фотограф щелкает — и птичка вылетает.

Сергей Николаевич.


Пы.сы. Екатерина Рождественская пыталась встать вровень. Не получилось.