Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. И чрезвычайно тому обрадовался.
– С учетом инфляции ваш вклад вырос в двадцать один с половиной раз. Желаете забрать или вложить заново?
Голос финансового советника так же бесцветен, как его внешность. Подвальное растение. Такие смотрятся полудетьми даже в пятьдесят. Впрочем, этому столько, на сколько он выглядит. То есть шестнадцать или семнадцать. Сын владельца, что поделаешь. Банковский клерк вместе с его возрастом реален. Сумма – нет. На нее можно не просто жить в изгнании, в Англии. На нее люди короля смогут всерьез вернуться во Францию и попробовать что-то изменить.
Клиент вдыхает масляный воздух и делает вещь немыслимую для себя-прежнего, до революции, до бегства, до тайного возвращения, потому что быть никем (нищим никем) – невыносимо: благодарит блеклую моль за помощь делу реставрации.
– Я республиканец. – отзывается моль. – Люди – свободны, равны и родня друг другу. Так есть. А это, – кивает он на столбики монет, – работа. И потом, у вас ничего не получится. Республика здесь навсегда.
Проще, чем горб украсть у верблюда, чем вычислить ход светил, проще, чем вымытая посуда (в кабачке, где хозяин выжига и зануда и, конечно, сроду никто ничего не мыл), проще времени, проще хора веществ, образующих существо, проще той рощи на месте собора (рощи до и после собора) – знание проще всего.
Клиент не знает, почему ему так нужно возразить, почему он вообще спорит с этой вещью... – Есть генерал Бонапарт.
– Бонапарт – это серьезно, – соглашается моль. – Для вас многое изменится. Инфляция замедлится. Начнут чеканить какой-нибудь бонапартдор. Английское золото потеряет в цене. Зато начнут работать долгосрочные вложения.
Эмигрант пытается перевести сказанное на хоть какой-нибудь из внятных ему языков. – Вы… – не обращаться же к нему республиканским «ты»? – хотите сказать, что он Кромвель, а не Монк? – Да, спасибо. – вздыхает клерк. – Желаете забрать или вложить заново?
Когда получили гражданство, а большего и не ждали, как раз пришло предложение, от которого нельзя отказаться: теперь она капельмейстер, управляет дождями, какой-то скользящий график, по-моему, два на двадцать.
И когда в тропическом Кэрнсе вода встаёт над бордюром и заполняет город по четырем переменным, опознаешь: Губайдулина, кажется, увертюра, и бежишь, пока над тобой не развернулась тема.
С учетом оркестровки – дома на высоких сваях, косые щиты деревьев, многослойные крыши, но там, где надежно и сухо, тебя все равно смывает, смывает и снова пишет, сдувает и снова пишет.
Поскольку музыка тоже – литература факта, звук станет плотью и костью, циклоном чая в стакане, приливом к луне и выше. Геккон с потолочной балки щелкает на три такта – начинает новую фразу, вызывает луну в тумане, в воздушно-капельной фазе.
На плоскогорье солнце, озноб, Незавершаемый сюжет, И на дороге – хронотоп, И в интернете связи нет, И только отходя ко дну Сквозь шар земной, сквозь толщу дня Смотреть летящую войну На полной скорости огня.
Друзья под Аделаидой заезжают на парковку… и тут им под колеса буквально несется индюк: шея багровая, перья дыбом, эталонный такой брундуляк, а перед ним – и от него – летит гоанна, на задних лапах, поджав передние и задрав хвост. И хотя у гоанны и пасть, и когти – сразу видно, кто тут нарушитель конвенции и мелкий разоритель гнезд, а кто – настоящий потомок динозавров, а не примазался.
Комитет по подготовке заявки на Олимпиаду-32 в Брисбене дал добро на реку Фицрой как на место проведения гребных гонок. Река Фицрой и правда прекрасна. Широкий разлив, плоское зеркало, почти нет волнения, хоть чемпионат по хождению по воде там устраивай. Проблема в том, что река, мягко говоря, обитаема (в настоящий момент – около 500 особей). И местное гребнистое население (двух-, трех-, четырех-, и периодически пятиметровое) порой весьма азартно относится к тому, что происходит на поверхности. В рассуждении поесть, например. Или вступить в отношения. Кроме того, совершенно непонятно, как отреагируют гребцы на проявление даже самого невинного интереса со стороны оного населения. Так что решение оргкомитета вызывает удивление – с другой стороны, напряженное внимание виду спорта обеспечено. И некий уровень драматизма. ( Collapse )
Боярыня Морозова любит гулять по утрам, где заливают розовым рассветную границу и, не описан прозою, летает небесный хлам – сойдет загадать желание или кому-нибудь присниться.
Механика мироздания, большие станки небес как тесто лепятся на бегу, на честном слове и дофамине, но с боярыни станется придержать очередной процесс и побыть вороною на снегу в этой большой картине.
У Третьяковки ветер сердит, ни лотошников, ни сигарет, мороженый «Рабочий кредит» теряет текст по крупице. Подпольщик из Вологды поглядит на пылающий снежный след и сложит палец к пальцу, салютуя безумной птице.
Бронзовая женщина, одетая не по погоде – холодновато в Симбирске для греческих нарядов – стоит на рыжем камне, чуть склонив голову, в одной руке книга, в другой – труба, смотрит туда, где должны лежать стылая чешуйчатая Волга, Императорский мост.
– Рассказывают, гуляща жёнка была, вот в этом виде и шлёндала – все сплошь видать – за то и окаменела, то есть, убронзовела, а на столб её уже власти поставили, в назидание… Не пилить же на цветмет.
Назидание получается сомнительное: женщина прекрасна пропорциональной красотой человека, отдавшего дань легкой атлетике. Тонкая ткань туники оставляет мало простора воображению. Смущает только выражение лица.
– Да она не в том смысле гуляла, ты на глаза-то посмотри, какая ж это гулящая? Она разбойница была, по Волге струги водила, ну а потом раскаялась, ушла в монастырь, за что и поставлен ей памятник. – В этом виде? – Ну а в каком? В чем гуляла, в том и поставили. Ткань-то дорогая, до сих пор видно.
Информанты, они как голуби – стоит задать вопрос кому-то одному, и ты уже в толпе, и площадь заполнена шорохом сизых крыльев.
Третья старушка, в отличие от первых двух, не в берете, а в очень теплой шапке-ушанке, и без вязания, но почему-то с ножницами.( Collapse )
Как судорогой сведены в сюжете и во времени: пойдешь зимой купить табак, проснёшься черти-где; там паровоз идет на ны, как будто мы Каренина, предтеча всех немых собак шныряет по воде,
в которой проплывает речь из городка Чугуева, в которой воспевает печь горящее в печи, и ход закрыт из альвеол историей чугунною, и ритм заклят на ореол, что ты ни бормочи.
Куда уносит груз лиса по-над горою лысою, где пограничный звук осел на приграничный дым, ведь все, что можно написать всегда уже написано – и так, и этак написать… и все равно написано… но не туда и не тогда и не про тень (простите, не про тех) – написано, любое время есть пробел – туда и сочиним.
В мае у нас были выборы – боролись за власть наши замечательные левые (лейбористы) и наши еще более замечательные правые (либералы). Предвыборная агитация осуществлялась с размахом – и с выдумкой.
И вот в Синих Горах сторонники либералов из числа крайней правой проявили изобретательность и сочинили лозунг: "Make Australia Happy, Put Labor Last" [Порадуй Австралию, лейбористов – на последнее место] (у нас же английское голосование, номерное, первый приоритет, второй приоритет). Ну лозунг как лозунг. Ну аллюзия на Трампа – так правые же, кого же им еще поминать? Проблема была ровно в одном: чтобы показать целевой аудитории этот замечательный текст, они арендовали электронные табло, обычно используемые для экстренного управления дорожным движением, и расставили их по всему серпантину, идущему сквозь Синие Горы. Вот так: ( Collapse )
Забубенная казенная, мотив как нож прихватив, беспардонная буденная идет как ночной прилив. Время ежится, сутулится, теряет авторитет – да, уже на нашей улице, и логики больше нет. И покуда лихорадочно стекают в лесок, в песок, персонаж в очках с тетрадочкой выходит наискосок, вот звезда стоит колючая, горит резной палисад… выжить, видимо, не получится – получится описать. А чечетка заоконная крошит и в нечет, и в чет, и считает, что законная, что историей подкована – а она опубликована, целиком опубликована и в тетрадочке живет.
А в нашем полушарии – благодать: если лес горит – так там эвкалипт, он самостоятельно, без обстрелов берет, горит, размножается пожаром из года в год. Если вода – это дождь идет в города, тоже сам по себе, его никто сюда не ведет. Если воздушный фронт разбрасывается черепицей или двойным кирпичом, то страховка включает ремонт, но самое главное – люди тут ни причём.
В общем, удобно – специалисты давно придумали, как дышать, (в этих обстоятельствах и вообще), как плыть. Налаженный быт. Кстати, со всем остальным: просыпаешься утром – и в этом часовом поясе не нужно ждать и гадать, можно сразу же посмотреть, кто цел, кто убит, кто внезапно возник посреди страницы, живой, несколько лет спустя, с обугленной головой.
В остальном между молекулами (или системами) этого небесного рукава внезапно потеряна связность – пропадают частицы, не добивают прожектора. Но почти наверняка для завтра отыщутся неточные – но слова. Нашлись же вчера.
Еще гуляет гомон беспризорный в общественных местах, но светофор уже показывает чёрный на всех мостах. Сотрудники ГАИ не понимают: куда на этот свет? (ну вообще, оно с людьми бывает – заходят в бар ольмек, ацтек и майя – а бара нет). Потом найдут, отстроят службу тыла, фокстрот и снегопад. И лишь в воде отражено – как было. Да, краем глаза, видишь, так и было – трамвай, брусчатка, липа, запах мыла – один фотон назад.
Мир вполне познаваем, описан внятно и строго, прозрачен и предсказуем – и только одно тревожит: Легенды похожи на реальность как единорог на шерстистого носорога. То есть, настолько похожи, что этого быть не может.
И если аэд дотошно перечисляет, откуда взялись герои, чем сражались, как заливали высокий берег и низкий, то значит вполне возможно по метафорам вычислить Трою, а за три тысячи километров откопать соответствующую переписку.
И вполне позволяют археология и литература, состыкованные годами и холодами, обозначить маршрут, которым шатался тот тип из города Ура со своей нескучной женой, домочадцами и стадами…
И приходится в этом месте, неплоском, рифмующемся, громоздком, разбирать, что мы знаем о том, чего сами дома не знаем: что они означают – неведомая посуда над черным Петрозаводском, огненная черта над Синаем?
А у нас поменялись давленье и ветер, по заливу, ругаясь, пошел трамвай. Перестали работать карты созвездий, соцветий и маршруты подземных стай. И не то, чтобы глобус попал под автобус и реальностью сделался Меркатор, просто раньше был фикус – а нынче лотос, и готовили – бигос, но в миске – логос, у оркестров музыка раскололась и смещается до сих пор. Но и раньше (сирень горит ли, парит ли, чем сладка, почему вокруг) точно так мы и жили – на рифме и ритме, мир ощупывая на звук, как летучие мыши (сбой в эхолоте означает крушенье, мираж, разрыв), создавая законы прямо в полете, как саперы – прав, пока жив. Ну, тревожный ветер, а не творожный, ну, по жилам – кровь, а не газ, но доехать до дома – еще возможно, если цел словарный запас.
из заповедника под канберрой сбежала гоанна Розенберга по кличке "Ром". Поправка - опять сбежала гоанна по кличке "Ром". Если вы встретите гоанну Розенберга без кончика хвоста, умеющую считать до шести - напишите им.
В Берлине, в переулке за главным вокзалом – решила срезать угол, всегда ошибка в чужом городе – она слышит шаги, звук просачивается сквозь стук колес чемоданчика, отражается от стен, застревает в узорах граффити, заставляет дрожать воздух впереди, множится. Людей за спиной больше одного. А она по специальности – медик. И с двумя, нет, с тремя ей в любом случае не справиться. Но конец переулка виден, если идти быстро, но не бежать, ни в коем случае не бежать, можно успеть выскочить на большую улицу. Там не посмеют. Или кто-нибудь поможет. Кто-нибудь.
Воздух становится все плотнее она дышит как рыба, чувствуя жабры на боках. Почему-то ей кажется, что сейчас случится что-то плохое. Много хуже ограбления и убийства. Очень плохое – и совсем не с ней. Хотя и с ней тоже. Глаз цепляется за граффити – кирпич расписан под плитку, бирюзовый и золотой, как дома. Колесико чемодана цепляется за брусчатку… Что за бред, нет здесь никакой брусчатки!
Грохот. По барабанным перепонкам ударяет болью как при резком скачке давления. Звук шагов исчезает. Шум улицы остается. Мир стоит прочно как в детстве. Женщина с чемоданчиком оборачивается – переулок за спиной пуст. Только на крышке мусорного бака, на самом углу, вмятый отпечаток птичьей лапы. Довольно крупный. Где-то на филина. А на асфальте – кошачий. Соразмерный.
Все равно ничего не объясняет. Ни пуме, ни леопарду не под силу проглотить трех мужчин. Нож. Цепочка с гирькой. Еще нож. Трех вооруженных мужчин. За две с половиной секунды. Филину – тем более. Но женщина твердо знает: эти трое никуда не убежали.( Collapse )
Вот она сидит на предбрежье или на банке, не прядет, не пашет, не сеет, одевается в перламутр, что твоя цыганка, цедит воду и дышит ею.
Если враг, закрывает крышку – не здесь, никто, неживая, не еда каланам и рыбам, если можно дышать, несложную песенку с соседками распевает, отхлопываясь ритмом.
Ну а что еще делать, если ты, безоружен, на упрямстве (и липком секрете) висишь над бездной. По большей части они не растят жемчужин – больно и бесполезно.
Просто пьют это море и все, что выпало в море, собирают хищную мелочь и мусор горький, строят дом, точно зная, что завтра, неважно, вскоре не успеют захлопнуть створку.
И по берегу после прилива – осколки, ветки, плети водорослей, медузы, пенная замять, подбери округлую крышку, возьми монетку на недолгую память.
И пришла к Ганимеду лиса: - Ой, меня укусила… нет это не та история.
Тот, кто свет вовне и слепота внутри, смотрит на рыжий мех той, что с ним говорит, на горький огонь в окне, в зрачке, в очаге, в вине, расколотый навсегда, достроенный из минут – осень, лиственный хлам, весна, речной неуют, лиса проступает там, где ее не ждут.
Ты виночерпий Зевса, Значит, его опивки – по праву твои. Отлей мне по капле нектара и амброзии.
- Зачем тебе нектар и амброзия? – спрашивает Ганимед, который светится золотом, потому что не может быть иным, и весел, потому что не может быть грустным, - Зачем они тебе? Ты лиса. Поклонись госпоже охоты, Рассмеши ее, я вижу, ты можешь. Она возьмет тебя. Будешь бессмертна и без того, Чтобы допивать за другими.
- Ты верно сказал – она возьмет меня. И буду я хитрить ради нее, И ловить ее добычу, И рано или поздно кто-нибудь на земле, Сотворит очередную смертную гадость, Она разгневается и пошлет меня есть людей… А я не делаю этого по приказу. (Без приказа, конечно, делает. Она же хищник Из раздела энциклопедии «вымышленные лисы». В нее влезает больше, чем в настоящую.) К тому же, людоедство всегда плохо заканчивается. И это другая история. Отлей мне две капли.
Видит легкую стать, острозубую пасть, текучее вещество. Зачем ей просить, ведь проще – украсть. Особенно у него.
- Зачем тебе две капли? Ты лиса. Мы то, во что верят.( Collapse )
А потом раздается нечто вроде двойного щелчка – и опять для бейсбола предназначены бейсбольные биты, уходят карательные войска в строители и смотрители маяка, возвращается ветер – но на другие орбиты.
И только тихий голос с упорством дождевым горюет: они ведь остались прежними – ни доблесть, ни суд, ни милость. Кукушка считает старые кости, глядящие из травы, прикидывает баланс по новым – нет, кое-что изменилось.
Представьте, на кухне греет огонь, вода идет в города, земля есть то, на чем рождаются и растут, а не пасть, расселина, скважина… Если следующее поколение вырастет вот сюда, настоящий там свет или нет – кукушке не очень важно,
и может быть через сотню лет… нет, кукушке не важно.
