Последний гипербореец

Написал для Горького обзор на книгу Жюльена "Невозможная нагота". Рассуждаю о китайской и западной живописи.



Итак, китайцы, по мнению Жюльена, не рисовали наготу по двум причинам. Во-первых, они не видели в ней выражения абстрактной и трансцендентной сущности человека (поскольку не знали таковой). Во-вторых, они не интересовались физической анатомией и морфологией тела, поскольку считали это знание нерелевантным для главной цели художника: изображения витальной энергии ци. Они верили, что «тело вмещает в себя бесконечно тонкие энергии, движение которых и нужно уловить».

У меня иногда спрашивают, чем отличаются тхеравада (хинаяна) и махаяна. Пунктов довольно много, некоторые можно узнать и у ChatGPT, однако главное различие не скажет ни одна нейросеть.

Вообще буддизм — это про изменение индивидуального сознания в сторону пробуждения. Так вот, тхеравада, подобно лютеровской формуле sola fide, опирается в этом только на силы самого сознания. Тогда как в махаяне это ограничение снимается в пользу каких угодно сил, если только они могут помочь достичь цели (принцип упайи). Здесь задействуются силы бессознательного, телесные энергии, например сексуальные (тантра), а также силы внешнего мира, вплоть до космических и трансфизических (в том числе помощь будд и бодхисаттв). В этот и состоит суть самоназвания махаяна, то есть большая, широкая (колесница), в отличие от хинаяны, то есть малой, узкой.

Отсюда мы можем пойти дальше и обозначить основное интеллектуальное различие между Востоком и Западом как таковыми. (В зону Востока мы отнесем не только весь буддийский мир, но и конфуцианский Китай, поскольку с точки зрения если не классического конфуцианства, то по крайней мере неоконфуцианства, ставшего доминантой с XI века, целью человека является исправление и совершенствование индивидуального сознания (синь, 心)).

Так вот, в центре внимания восточного интеллектуала — работа со своим сознанием (психотехника). А для западного интеллектуала — правильное мышление (логика). Конечно, мышление используют и на Востоке, но инструментально, подчиняя его главной задаче (поэтому в Индии даже разум — один из каналов восприятия, наряду с нюхом). На Западе, напротив, сознание требуется только для того, чтобы удостоверить истинное мышление, а затем исчезнуть в его абсолютности (как у Гегеля, например).

Это противоположные и взаимно перпендикулярные стратегии. Они фундируют всё прочее, от мировоззрения и культуры до бытовых практик. Поэтому в процессе изучения интеллектуального наследия Востока и Запада, их взаимного сравнения и сопоставления так важно всегда помнить об этом различии.

«Основная задача каждой философии заключается в решении проблемы наличного бытия мира» — с безапелляционностью двадцатилетнего философа заявил в «Письмах о догматизме и критицизме» Шеллинг. Иными словами, «как Абсолют выходит из себя и противопоставляет себе мир»? Абсолют есть нечто единое, простое, неизменное, мир есть нечто многообразное, сложное, беспрерывно текучее. И объяснить переход от одного к другому, да еще с необходимостью, а не просто непостижимым произволом «Так хочу!», нелегко. Пожалуй, наиболее популярная позиция по этому вопросу — теория отражения. Так, по крайней мере, назову ее я, суммируя и несколько упрощая воззрения многих метафизиков Востока и Запада.

Абсолют есть Абсолют и поэтому, кроме него, ничего нет. Однако и его еще в каком-то смысле нет, если Абсолют не есть Абсолют, не определился как таковой, не утвердился абсолютно в себе и для себя. А как он это может сделать? Только положив себя в себя же, отрефлексировав свою абсолютность, то есть отразившись в себе (другого-то ничего и нет!). Таким образом, с неизбежностью возникает отражение Абсолюта в нем же самом, такое же абсолютное, кроме той определенности, что оно отражение. Однако и эта определенность есть, в свою очередь, новое отражение в себе самом, и так до бесконечности.

В результате мы получаем бесконечный ряд отражений Абсолюта в себе самом и в каждом отражении, поскольку каждое отражение определяется как именно это отражение, а значит, отличное от всех прочих. Это то, что Лейбниц называл принципом монады, а в восточных текстах описывается как сеть Индры, где каждый узел отражает все остальные и отражается во всех остальных. Возникает бесконечное количество отражений, каждое из которых полностью причастно природе Абсолюта, то есть представляет собой нечто единое, простое, неизменное. Именно так на феноменальном уровне современная физика характеризует свои фундаментальные частицы — кварки или преоны, из которых якобы складывается бесконечное многообразие мира.

Я подчеркнул — на феноменальном уровне, потому что только в некотором ограниченном (например, нашем) восприятии можно говорить о самостоятельности этих «атомов»-отражений, онтологически же это исключительно «переливы», или манифестации, Абсолюта в себе самом. Наше восприятие неизбежно будет ограниченным, поскольку мы как таковые существуем только на уровне феноменов-отражений (являетесь по сути их сочетанием в некоторых границах) и на этом же уровне вторично отражаем мир в сознании. Результатом этого второго отражения является все та же природа Абсолюта, но взятая уже как природа собственная, поскольку ограниченность феноменов-отражений требует от них прежде всего самоопределения относительно собственных границ. Так появляется представление о душе, духе, Я как о чем-то едином, простом, неизменном и в то же время заключенном в некоторые границы: тела, опыта, внешнего мира. С этого момента и начинается бесконечная кутерьма жизни, культуры, познания.

Можно ли выпутаться из бесконечной сети Индры? Запад более пессимистичен в этом вопросе, Восток более оптимистичен. Но этот путь требует сознательного отказа от индивидуальности, которая и является той воображаемой границей, что «удерживает» Абсолют «вдали» от самого себя. Чтобы не потерять индивидуальность, Запад предпочел отказаться от Абсолюта, что, конечно же, облегчило ему существование феноменально, но никак не онтологически. Чисто феноменальное, без Абсолюта, существование — это, как ни крути, существование мнимое, что было доказано еще Платоном в гениальном «Пармениде». Современный западный человек подвесил себя в виртуальной пустоте, без всяких метафизических ориентиров. Долго ли он так выдержит и что его ждет в конце — большой вопрос. Хорошо еще, если не абсолютное самоуничтожение. Причем не сознательное, а с неизбежностью.

Одна из интереснейших загадок природы — чем является разум: или эпифеноменом жизни, случайным и редким ее продуктом, может быть, даже опасным и ненужным, или же это закономерная и неизбежная стадия эволюции?

Кажется, в случайность возникновения разума при стечении ряда маловероятных событий поверить гораздо легче. Ведь мы не видим никаких других примеров, кроме человеческого (неандертальцев и прочих денисовцев в расчет не берем, это скорее подвиды, поросль одного корня). Слоны, дельфины, собаки и множество прочих видов демонстрируют высокий уровень интеллекта, но все же до высот разума (как способности абстрагировать, отвлекаться от чувственного, предвидеть как можно больше следствий, исследовать причины вплоть до самых первых и ставить осознанные цели) в нашем понимании они не поднимаются. Как же так, если в распоряжении природы на Земле было около триллиона видов животных? Получается, шанс возникнуть разуму — один из триллиона?

С другой стороны, разве человеческий разум не выполняет главную задачу жизни — максимальное ее распространение? Один человеческий вид захватил уже почти всю Землю и присматривается к другим планетам. От слонов и дельфинов при всех их достоинствах трудно ожидать заселения Марса, а вот человеку это вполне по силам. Может быть, все же появление разума с необходимостью венчает эволюционную пирамиду, и даже то, что разумный вид только один, есть мудрость природы — чтобы не создавать межвидовую конкуренцию, которая у разумных видов неизбежно была бы куда более разрушительной, чем у неразумных?

Есть, впрочем, и вполне резонные опасения. Природа, как мы уже намекнули, берет прежде всего многообразием. Триллион видов дает необходимую гибкость в выживании перед лицом глобальных катастроф. Кто-нибудь да выживет: не динозавры, так млекопитающие, не млекопитающие, так насекомые. А один вид, пусть крайне хитрый и умный, это все же только один вид. Представим, что человек превратит Землю в нечто наподобие Трантора у Азимова — сверхмегаполис из стали и бетона, многими ярусами охватывающий всю планету, где ни осталось ни растений, ни животных. Но человек как вид все еще уязвим перед, например, жестким излучением от взорвавшейся неподалеку сверхновой или слияния нейтронных звезд. И некому подхватить эстафету…

Скорее всего, однозначного выбора между качеством и количеством не существует. Да и зачем выбирать? Разум — настоящий разум! — может и должен приобретать качество не в ущерб количеству. Охрана и помощь всем живым существам — его первейшая задача, задача уже не эволюции жизни, а эволюции разума.

Как любезно просветил всю мировую общественность мессир Воланд, Кант "начисто разрушил все пять доказательств бытия Бога, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!" По мнению Канта, Бог должен быть, чтобы у мироздания имелась разумная конечная цель, иначе говоря, смысл. Без смысла, понятное дело, всё летит в тартарары, сплошной хаос. Любопытно, какую же цель Кант в итоге приписывает миру. А это не что иное, как сам человек. Моральный, конечно. Таких, возможно, немного, но в будущем станет больше, нужно лишь неустанно совершенствоваться в морали.

Посмотрите на этого "человека"! — через некоторое время в отчаянии завопил "ниспровергатель морали" Ницше. Да разве он может быть конечной целью мироздания, эта усатая мартышка! А цель такая быть должна, иначе всё летит в тартарары, сплошной хаос. Поэтому давайте положим целью настоящего человека, сверхчеловека, а эта мартышка пусть будет лишь переходным звеном и мостом к нему. Вот так оказывается, что и Ницше был кантианцем, мыслил кантиански, искал свою конечную цель для человеческой эволюции.

С тех пор желающих назначить всем поголовно конечную цель поубавилось. Но и с моралью тем самым стало негусто. Как-то легко и молчаливо все согласились, что да, всё летит в тартарары и сплошной хаос. Это, с одной стороны, ни к чему не обязывает, с другой, как-то напряжно. При таком-то всеобщем мировоззрении нажать на какую-нибудь красную кнопку — раз плюнуть. И Воланд не поможет. Ведь мы теперь не верим ни в Бога, ни в Воланда, ни в себя, что всего печальнее...

Что мы всё о высоком да о высоком? Поговорим о низком! То есть о феминитивах.

Почему феминитивы (по крайней мере профессиональные) не приемлемы?

По двум причинам.

Во-первых, они унижают женщин и профессионалов. Ахматова прекрасно понимала это, заявляя, что она не поэтесса, но поэт. И правда, эти окончания звучат как что-то второсортное, неполноценное. Конечно, есть графиня, но географиня — это нелепица. Заслуженная географиня Российской Федерации — к награде лучше не выходить. А как вы представляете себе объявления о найме? "Требуется психолог" — значит, нужен человек прежде всего с профессиональными навыками, неважно какого пола, но "требуется психологиня" звучит издевательски, мол, ладно, и такой обойдемся. Те, кто пишут сегодня "авторка", "редакторка", давно ли сами в школе употребляли пренебрежительное "учителка"? Врачиха, повариха, баба Бабариха — примерно одного поля ягоды.

Во-вторых, они не обозначают того, что от них требуют. Любое окончание женского рода в русском языке обозначает именно эту грамматическую категорию, но никак не биологический пол носителя. Смешивать род и пол — наивно и неграмотно. Мы же не называем грубо выделанное изделие для сидения табуретом, а изящно сделанное — табуреткой? Мы же не полагаем всерьез, что нож это мужское орудие, а ножка то же самое, только женское? Но феминитивы нам предлагают именно это: выделять отдельный класс на основании внешних по отношению к самому термину признаков. Но язык так не работает. Он обязательно придаст дополнительные коннотации, и они будут уже явлением иного рода, чем первоначально заявленное. Генеральша — это жена генерала, а не женщина-генерал.

Отношение к истине — лакмусовая бумажка эпохи. Когда-то истину з н а л и — так же уверенно и просто, непререкаемо и абсолютно, как сегодня "знают", пожалуй, только дорогу к пивной. Истина открывалась богами, пророками, царями, запечатывалась в священных книгах и провозглашалась с амвона. Можно было не знать ничего другого, удивляться самым привычным вещам, но уж истина — нет, даже Истина — сияла над каждым во всем своем бесспорном великолепии.

Прошли времена. Столкнулись разные Истины, став только истинами, а вскоре и мнениями. Истина — настоящая Истина — все еще сияла, но уже откуда-то издалека, обернувшись идеалом, недоступным для человека. Претензия на обладание истиной скептически высмеивалась. Теперь истину не знали, а только с т р е м и л и с ь к ней. Лютер учил, что "эта жизнь означает не быть праведным, а становиться праведным", а Лессинг писал: "Силы человека преумножаются не в обладании правдой, а в ее поисках".

Наконец, еще прошли времена. Теперь и стремление к истине звучало дерзко и подозрительно. Истина — слишком яркое солнце, чтобы вынести ее ослепительный свет. И в стремлении к ней так легко преступить всякие границы, оправдать любые средства великой целью. Такие попытки слишком дорого обошлись человечеству. Истина стала инструментом власти и подавления, режимом абсолютного террора и последним прибежищем негодяев. Теперь в приличном обществе об истине предпочитают не вспоминать.

Как долго продлится третья эпоха — бог весть. Конечно, нам нужна свежая концепция истины, новое отношение к ней. Истина снова должна манить, воодушевлять и восхищать нас. Не так, как прежде — по-другому. Но сначала нам нужно вспомнить, что под покрывалом Истины всегда прячется сам человек.

Удивительно, как три стадии индийских религий точно соответствуют трем основным варнам традиционной Индии и трем началам человеческой природы!

1. Ведической религией заправляют брахманы. Здесь царит культ чистой формы: ритуала, словесной формулы, божественного образа. Общение с богами чисто интеллектуальное, логическое. Даже в жертвоприношении важна не сама жертва, не ее, скажем так, плоть и кровь, а четкое следование форме ритуала.

2. Буддизм, джайнизм и проч. течения настики выражают мироощущение следующей варны — кшатриев. Это изначально воины, им свойственно сражаться и преодолевать. Поэтому их путь — аскеза, медитация, полный контроль тела и разума со стороны воли.

3. Наконец, третьей варне, вайшьям (четвертую варну, шудр, можно отнести сюда же, так как различие между ними стерлось уже в седой древности), а это крестьяне, животноводы, торговцы и прочий простой народ — ближе всего различные течения индуизма, во основе которых душевные и телесные проявления: песни, танцы и возлияния образам божеств мурти, сексуальные практики тантры, любовный экстаз бхакти и прочая чувственность.

Эмансипация каждой из варн последовательно порождала следующую стадию религиозной эволюции. Реализовав все потенции, заложенные в человеческой природе и мироощущении варн, индийская религия закономерно заполнила все духовные ниши и предоставила все возможности для воплощения всех типов индивидуальной религиозности (дополнив их впоследствии еще и различными формами религиозного синкретизма, такими как сикхизм и неоиндуизм). Так и должно выглядеть религиозное поле возможностей здорового человека.

В Европе же мы встречаемся, увы, с религиозностью курильщика. Здесь религия приняла узкие догматические формы, вытесняя все прочее в ереси и эзотерику и не отвечая полностью духовным запросам разных типов людей. Что лишь усиливало социальное напряжение и внутриличностные конфликты. Падение европейской религии мало чему помогло, ведь догматический принцип формального уравнения различных человеческих типов теперь перешел в ведение светского государства, ничуть не способствуя решению социальных проблем и духовных запросов. Курилка дымит до сих пор...

Как известно, Кант, создавая свою философскую систему, поместил искусство между наукой и моралью. Наука, будучи основанной на нашей способности познания, есть система объективных знаний о природе, которую априорно задает рассудок, чтобы иметь какой-либо опыт вообще. Мораль, проистекая из способности желания, есть система объективных принципов поведения, которую автономно устанавливает разум, чтобы иметь какую-либо свободу вообще. А вот искусство, зиждясь на чувстве удовольствия и неудовольствия, принимает вид совокупности субъективных форм, которую создает способность суждения, выражая таким образом кажущуюся целесообразность как природы (природа как искусный творец), так и свободы (художественный гений). Искусство, таким образом, является одним из видов суждения, а именно эстетической рефлексией, субъективно подтверждающей то, что мы не можем подтвердить объективно.

Бедное искусство, попавшее в сети рационалиста! Потребовался дионисийский гений Ницше, чтобы вытащить его оттуда. Какой художник скажет, что творит ради удовольствия или рефлексии? Нет, абсолютная свобода — вот подлинный исток его творчества. Творю, потому что могу. И это в корне меняет расстановку.

Что, если искусство находится за пределами науки и морали — дальше их, а не между ними? Что, если здесь выражает себя неизвестная (невидимая) Канту, но не менее фундаментальная способность души — воля к свободе? К выходу за пределы любых ограничений и законов, в том числе и автономных, чего не позволяет себе свобода по Канту? Именно эту волю мы можем положить в основание не только искусства, но и религии. Воля к абсолютной свободе требует бессмертия и бесконечности, поскольку смерть и конечность — бесспорные ограничения. В этой свободе утверждает себя не только художник-творец, свободный в том числе и от каких-либо целей творчества, от прикладных задач, познания и морали; в этой же свободе утверждает себя и мистик, стремясь прочь от конечного мира — к состоянию бесконечного абсолюта.

Кант изгнал из своей системы мистику, поскольку (вполне справедливо) увидел в ней претензию на некое знание, получаемое помимо эмпирического опыта. Но ограничивается ли этим мистика? Или в ее ядре — воля к свободе, а не к знанию? Именно так понимали мистику на Востоке. Именно здесь увидели глубочайшее сродство мистики и искусства, которое на Западе до сих пор считают за признак недоразвитости. Мол, у них искусство еще не освободилось от религии, оно все еще вторично, несамостоятельно. Неужели? Скорее несамостоятельно искусство у Канта, коль скоро у него прекрасное — лишь символ нравственно доброго и приуготовляет переход к последнему «без резкого скачка».

В Индии действительно искусство полностью религиозно, мистично (берем мистику как истинное ядро всякой религии). Цель искусства, как и мистики — мокша, освобождение, становление Брахманом. В этом смысле можно говорить об индийском искусстве как искусстве мистики. Напротив, в Китае не сложилось полноценных и всеобщих религиозных форм, их место заняла конфуцианская государственно-этическая доктрина. Но именно искусство в Китае стало высшим выражением воли к свободе и безграничности, породив сокровенную мистику искусства. В обоих случаях мы отмечаем как родство мистики и искусства, так и их отчетливое стремление за пределы любых ограничений — к невыразимому. В этом — глубочайшая тайна человека, для которого наука и мораль — лишь временные способы как-то просуществовать в этом мире, покуда не придет освобождение от него.

На Горьком — мой обзор о творчестве Эрнста Юнгера. К его 130-летию.



Сегодня о Юнгере говорят как о крупном поэте, одном из величайших стилистов немецкой литературы и проницательном свидетеле двадцатого века, к творчеству которого необходимо обращаться, чтобы этот самый век постичь. Реже вспоминают его как критика тех крайностей, в которые порой впадает демократия, и как исследователя все возрастающей роли государства и социума, закрепощающих человека крепче иных цепей. Вопрос Зомбарта, если отбросить нелепое reductio ad Hitlerum, все еще волнует нас. Действительно ли успех Юнгера в том, что он прошагал в ногу с «веком-волкодавом», выразив его силу и слабость в чеканных фразах, или, наоборот, в том, что он всегда шел своим путем и сумел проторить его для многих, кто «не волк по крови своей»? А может, это разные ипостаси Юнгера, тогда сколько их было всего?