Этот текст я писала в 2014 году. Злой фотобукет сожрал все фотки, так что я перезалью - и пост немного … допишу. В честь 27 февраля 1964 года!
Новогодний бал, начало шестидесятых, Челябинск. Молодой инженер-наладчик, маленький мелко-кудрявый еврей пригласил на этот бал яркую миниатюрную блондинку с осиной талией и белоснежной улыбкой. Он был инженер, она была инженер, познакомились в проектном бюро.
Место папиного рождения - Шепетовка, семья врачей, выпускников Киевской Медичной Академиии, моя бабушка – Дора (Дебора) Эммануиловна (Менделевна) Идлис родом из Чернигова, дедушка – военный хирург, подполковник Арон Григорьевич (Гершлевич) Кислюк тоже с Украины. Война забросила папу и бабушку Дору на Урал, куда позже был расквартирован и дедушкин госпиталь. После окончания войны дедушка возглавил хирургическое отделение Челябинского гарнизонного госпиталя. Шура из Валги, крошечного городка на границе Эстонии и Латвии. Так случилось что родная деревня Кряково, Изборского района Печорской области - где жила семья моей бабушки Ракитиной Екатерины Герасимовны после развода Советской России с Прибалтикой отошла буржуазной Эстонии. Бабушка и её родные переехали в город Валга, на границу с Латвией, где мама и родилась. Училась в Ленинграде, в знаменитом ЛИИЖТЕ (институте инженеров железнодорожного транспорта). Распределилась вслед за старшей сестрой в перспективный опорный край державы – на Урал, в Челябинск, где уже закончил мужскую гимназию N1 (сейчас школа N10) с золотой медалью и Челябинский политехнический институт без единой четверти Виктор Кислюк.
После двух лет ухаживаний и километров прочитанных стихов мама согласилась выйти замуж за папу. Они поженились 50 лет назад, 27 февраля 1964 года. В том же ЗАГС Советского района, в котором потом выйду замуж я!
Молодая семья Кислюков приумножалась: рождались дети; мы всегда жили все вместе со всем старшим поколением одной семьей и одним домом - первый дом был в квартире старших Кислюков на пр. Ленина 73, почти сразу же после свадьбы родителей переехала в Челябинск овдовевшая бабушка Катя из Эстонии. А потом мы сменяли парочку наших квартир на огромную квартиру на пл. Революции 1, наше семейное гнездо, мой Дом На Площади, где многие годы собирались гости - родительские, потом Сашкины, потом и мои - а частенько и все одновременно. Это было место где сходились три поколения нашей семьи и я долго не понимала, отчего все так зациклены на "жить отдельно". А никто не понимал как мы живем - с дедушкой по папе и бабушкой по маме в одной квартире. И никто не хотел Отдельно! Да все элементарно - побольше телевизоров комнат и огромное желание жить всем вместе - вот секрет нашего сосуществования в любви и ласке.
Площадь Революции, 1988
Кислюки плавали на теплоходах, ездили в дефицитные заграничные турпоездки, учились, защищали диссертации и получали дополнительные образования, меняли профиль работы и сами работы, ездили в командировки по всему Союзу, принимали гостей – жили счастливой советской жизнью провинциальной интеллигенции. Папа был большой интеллектуал. Все его друзья евреи были прекрасно по советским меркам устроены в жизни. Врачи, инженеры, ученые, один дирижер Новосибирского оперного театра и один шпион разведчик атташе по культуре при посольстве в Вашингтоне. В нашем дому я не видела богатых людей (ни у кого не было машин и их никто не обсуждал, и дач тоже не было, никто о стройках не говорил). Но и бедных, нуждающихся я тоже не видела никогда - у всех друзей дома были отличные большие квартиры, уставленные каслинским литьем, приличными вполне гравюрами, и книжными шкафами - все читали, все летали в театры ( Челябинский театр за театр никогда не считали), в командировки, отдыхали на юге и играли там в карты с молодым Спиваковым, рассказывали какие-то театральные байки, обсуждали путешествия и так далее. Я вообще была уверена, что примерно все живут как я, у всех такие же родители и друзья родителей. Потом эти же друзья семьи помогали мне при поступлении в универ, при нахождении первой работы, и вообще - удобно жить на грядке, удобренной родителями... Мы с Сашей были как кабачки:)
Демонстрант и демонстрантки:
Папа , поработав в наладке, ушел в преподавание и большую часть жизни проработал в ЧПИ – Челябинском политехническом институте доцентом на кафедре электропривода. Его главная страсть , увлечение всей его жизни – собирание редких книг – стало второй профессией. Его новая "книжная" карьера началась в 55 лет, в 1990 году ( вот и я планирую в 55 чего-нибудь отчебучить) Лекции по истории книги, создание Челябинского фонда культуры, просветительская деятельность, пушкиноведение, членство в Организации российских библиофилов – папаша был культурным достоянием местного масштаба. Он обладал огромной эрудицией, безупречным литературным вкусом, великолепной памятью на тысячи и тысячи стихов. И он хотел просвещать, вещать. Сашка говорит что в 80-е, когда папа ходил на книжную менку по субботам он иногда притаскивал домой показать библиотеку ТАКИХ типов, такой степени обношенности- главное чтобы в них был интерес и любовь к книгам, к собирательству, к коллекционированию.
Отец и сын
Мама неоднократно сменяла коней на переправе, то бишь меняла направления деятельности. Она не пошла работать на железную дорогу ( а я вот пошла! И работала там!), а начала делать карьеру инженера-специалиста по промавтоматике в машиностроении. Она до сих пор называет кузнечно-прессовый завод – КаПэЗиС - кузнечно-прессовый завод имени Сталина.
Мадонна с младенцем ( мной)
Однако, получив второе высшее образование патентоведа, Шура ушла из промышленности и стала одним из первых специалистов в патентном деле Челябинской области. Мама была очень карьерная. Командировки, конференции, семинары, учебы… И уже в конце 80-х она покинула свой всесоюзный центр патентный услуг, где руководила большим отделом, и возглавила вуз дополнительного образования - Институт технического творчества и патентоведения при Всероссийском обществе изобретателей и рационализаторов. Буквально ушла в бизнес и кормила всю семью в ужасные голодные бедные годы, когда папина жирная советская зарплата доцента и кандидата наук стала сущими копейками.
Виктор Аронович оформлял семейные фотоальбомы, любовно вклеивая в них не только черно-белые снимки, но и квитанции, пригласительные, корешки путевок, входные билеты в музеи, театральные программки. Летопись нашей семьи велась все эти годы.
Надежды маленький оркестрик под управлением любви.
Брат Саша Кислюк вырос и стал детским врачом, кандидатом наук. В 2000 Сашка уехал в Израиль, где и практикует как частный педиатр. У него двое сыновей – Миша и Марик. Я тоже подросла, выучилась на юриста и еще немного выучилась и тоже родила сына Митю. У моих мамы и папы все внуки в семье - мальчики на букву М. Мы все очень умные, начитанные и очень, бля, культурные. Отличники и красные дипломисты. Книжные детки, любящие авторское кино и тонкий театр. Также родители привили нам любовь к частым, долгим или коротким - неважно - поездкам, отпускам, путешествиям. Все деньги которые родители зарабатывали - всегда тратились на жизнь и путешествия, еще раз - ни машин, ни дач, ни запасных кооперативных квартир - зачем нам ЕЩЁ квартира, если у нас есть ДОМ на Площади?. .Папа покупал книжки, каслинское литье ( которое у нас благополучно пару лет назад сперли мошенники вместе со всеми дедушкиными орденами, гореть им в аду) папа покупал маме все самые красивые платья, туфли, сапоги ( мама была ужасная красавица и модница, она и до сих пор радуется красивой одежде). И - всё на поездки! В нашей семье было принято каждое лето отдыхать в парочке разных интересных и полезных мест – и зимой- весной тоже. И всегда брали детей – сначала Сашку , потом целый один раз нас обоих, потом только меня. У нас большая разница в возрасте, поэтому Сашка начал ездить самостоятельно, а я как раз подросла до путешествий.
Путешествие на теплоходе Пермь -Астрахань - Пермь.остановка в Волгограде, 1981. Вся семья - мама-папа, мой любимый дедушка Арон, Саша, я Таллин 1984, Юрмала 1985 Леселидзе, Абхазия 1986 Питер 1990 Плес, теплоход Зайцев 1991
...Вам интересно? Я думаю про путешествия нашей семьи надо сделать отдельный пост. Все - таки 50 лет путешествий, слишком много для этого поста… Удивительно конечно, что я все из своего детства помню в точности, а Митя изо всех чудесных мест куда мы его возили не помнит ничего, вот просто ноль, для него нет вчера... Надеюсь, с возрастом в нём проснутся память как у спящей принцессы...
Мои родители вырастили меня с таким запасом жизненной прочности, в атмосфере любви без фанатизма, тепла без удушения, доверия и уважения, что я до сих пор думаю – как, ну как это можно повторить самой со своим собственным сыном? Я помню свое абсолютно счастливое детство, которое кончилось в 2004 году, когда мама и папа уехали в Израиль в связи с болезнью мамы. Потом пять лет жизни на две страны – и в 2009 они снова приехали в Челябинск, нянчить моего Митю.
И вот в 2014 году была Золотая свадьба. Золотой юбилей нашей семьи. 50 лет полета. Я устроила огромный праздник, просто великосветский прием в камерном театре. Пришли все вплоть до телевидения... Мама и папа были живы, а мама и сейчас жива - и это уже очень много. Похоронили своих дорогих родителей. Дети выросли, завели своих детей. Внуки тоже уже почти выросли. Папу похоронили. Дядю и тётю похоронили... Теперь уже мне самой 50 лет. Можно остановиться и оглянуться. 15 лет тому назад мне сказали, что надо отделять свою семью (мужа и детей) от рода – родительской семьи, от которой взрослый человек должен отпочковываться. Я не отпочковалась. Я держала своих маленьких маму и папу в своем ближнем круге, в своих ладонях, грела их – из благодарности, дочернего долга и не только – из чувства горячей любви. Теперь Сашка пасёт маму нашу Шуру. Маленькую красивую сумасшедшую нашу маму. Которая живет маленькими короткими отрезками - встала, умылась, позавтракала - и давай помогать - белье раскладывать, лестнице мести, салатик резать, кровати застилать … а там пора уже снукер смотреть и кота гладить!
О наших родителях у меня мнение как о золотом стандарте семьи. Так много дать нам, так много вложить – и я даже не о книжках, не о поездках и не о совместных играх-досуге-беседах. Я об ощущении мира и себя в мире как в надежном, хорошем, правильном месте, о внутренней уверенности, о знании как правильно, о счастливой судьбе и доверии ей. Это все – моя семья!
Вот такой был пост тогда. И это была совсем другая жизнь. Теперь я надеюсь моим новым френдам немного понятно почему я столько вещаю и просвещаю. Это гены... Я не знаю, смогу ли я отметить свою золотую свадьбу... Судя по маме в этом элегантном возрасте я буду без памяти от любви, а судя по своему отражению в зеркале - вовсе не буду такой хрупкой ромашкой, в лучшем случае - весёлым кабачком... И уж тем более не факт, что наш Митя устроит нам праздник, и зачем мне телевидение... Я же не папа, не культурная достопримечательность. Ну разве что в рамках своего жж :) Решено! мы отметим это событие в жж! Прошу никого не расходиться! Продолжение следует! ( для некириллических френдов - комментировать тут https://kislaya.livejournal.com/447506.html?thread=4849938&utm_source=nc&ila_campaign=notifications&ila_location=top_menu_bell&ila_context=comment#t4849938)
Вы конечно знаете, что один из главных хитов прошлого века имеет немецкое происхождение?
Песня Мэкки-нож, «Macky-Knife» или "Mack-the-Knife", это изначально зонг "Die Moritat von Mackie Messer", ария Хозе из оперы Бизе главного героя "Трехгрошовой оперы" Бертольда Брехта, музыка Курта Вайля. Прошу прощения за капитано-очевидность, но Бертольд Брехт это главный драматург и режиссер немецкого театра XX века, создатель эпического театра, в спектаклях Брехтовского эпического театра монологическую нишу занимали зонги - бардовские песни-баллады. "Трехгрошовая опера" была написана в 1928 году, это балладная опера, опера нищих - о мире преступников, проституток и попрошаек, действие происходит в Лондоне. «Нищие нищенствуют, воры воруют, гулящие гуляют». Брехт вдохновлялся "Оперой Нищих" Джона Гея - английской пьесой из 18 века, а также поэзией Франсуа Вийона и даже сплагиатил у Вийона несколько баллад без указания авторства, а для советского человека наиболее очевидная культурная параллель одесские рассказы Бабеля, Мэкки-нож это такой Мишка-Япончик, Беня Крик, вор убийца и налётчик, и вор хочет красиво жениться!
За Мэкки-ножа конкурируют три девицы - Полли Пичем, дочка крестного отца нищих, его бывшая подружка - проститутка Дженни, и Люси, дочь полицейского Брауна. Так вот, весь спектакль «Трехгрошовая опера» состоит из музыкальных номеров, где маргинальные герои пели эксцентричные или романтические арии с незамысловатыми сатирическими текстами. Брехтовские песенные баллады с той поры называются зонги.
А прямо перед премьерой "Трехгорошовой оперы" в Берлине развернулся небольшой скандальчик. У глав героя Мэкхита, или Макхита не было своего зонга-визитной карточки. А исполнитель этой роли Харальд Паульсен требовал и шантажировал уходом! И вот чтобы не срывать премьеры в Берлине композитор Курт Вайль, соавтор Брехта, прямо на коленке написал на несложный мотив песенку-ужастик, балладу о его, Мэкхита, недоброй славе и прозвище Мэкки-Мессер.
Вот вам оригинал - Бертольд Брехт поёт Мекки Мессер так отчаянно рррыча, что прямо ух. И звук как у Шарманки!
и еще одна оригинальная версия- это поёт Летти Ленья, жена Курта Вайля, первая исполнительница роли Дженни.
Песня по простоте мотива и содержанию - типичный дворовой, одесский или блатной шансон, например моя любимая розенбаумовская "На улице Гороховой ажиотаж". В СССР такое пели под гитару и три аккорда. Краткое содержание песни : Я лондОнский озорной гуляка, по всему по Сохо-околотку, в переулке каждая собака... знает - Мэкки носит нож в кармане! Труп на пляже, богатей Шмуль Майер, проститутка Дженни с ножом под сердцем, пожар и сгоревшие детишки, изнасилованная несовершеннолетняя вдовушка - это всё моих рук дело! У меня нет зубов как у акулы - потому что мои зубы - нож в кармане, моё имя Мэкки Нож!
А потом эту песню перепёрли на английский. Популярность к Мэкки-ножу пришла после исполнения Луи Армстронгом в 1954, а потом и кумиром подростков Бобби Дарином в 1958 году. [шествие песни по миру]
Юный Бобби Дарин в шоу Эда Салливана
Луи Армстронг
Элла Фицджеральд
Татьяна Доронина танцует:
Молодой Робби Вильямс
Старый Синатра
Маппеты:
Андрей Миронов
Второй примечательный зонг из Трехгрошовой оперы совсем - баллада Пиратки Дженни. Это тоже дворовая лирика, но не блатная - а пиратская! как "в нашу Гавань заходили корабли" и "В Кейптаунском порту" Краткое содержание - мизерабль, несчастная посудомойка Дженни в паршивом отельчике день деньской протирает стаканы Ей кидают грошики за грошовую работу. Она перестилает постели. Она в лохмотьях, люди плюют на неё, пренебрегают ею, презирают её... Никто не знает КТО она на самом деле. ...Но однажды в пристань придет огромный корабль с пятьюдесятью пушками на борту и Алыми Черными парусами. Корабль даст залп, и всё испугаются, и корабль разрушит город своими пушечными выстрелами, кроме ЭТОГО отеля, и никто не поймет - почему Отель уцелел, и тогда на берег сойдут 14 французских морячков матросы, и скуют цепями всех в этом отеле, притащат всех к Дженни и спросят - кого из этих людей казнить? И она скажет - ВСЕХ, сядет на свой корабль и уплывет под черными парусами...
Это, знаете ли, такой силы гимн феминизма, что его незамедлительно хочется выучить и спеть... [как сильные женщины] как Нина Симон
Как ЛОтте Ленья
Как Марианна Фэйтфул ( обожаю ее хриплый голос)
И очень мне понравилось по польски - Эльжбета Войновска
Зонгом Пиратка Дженни вдохновлялись многие - Боб Дилан написал песню, Ларс фон Триер снял целый фильм "Догвилль" по мотивам, идея что однажды приплывёт Огромный Черный Корабль и Дженни всем отомстит за унижения - она такая, Сильна Идея! *** Немного ещё о "Трехгрошовой опере". Как известно коммунизм зародился в Германии. И во времена Трехгрошовой оперы Брехт очень увлекался идеями Маркса. Недаром Мэкки с петлей на шее произносит страстный монолог, что людей обворовывают и убивают капиталисты, а не честные жулики. Он так, мелкая сошка на фоне Истинных злодеев.
Я в восторге от обеих зонгов, Мэкки ножа даже наверное смогу выучить. Папаша мой Ароныч очень любил эту песню, впрочем как весь дворовый шансон. Об этом будет в следующей серии, не переключайтесь!
Не так давно я перечитала Одноэтажную Америку ( с наслажжением) и очень увлеклась прототипом её главного второстепенного героя, мистера Адамса. Как известно всем это был 63-летний Соломон Трон, человек уникальной биографии И тут я вам хочу рассказать две вещи Дополнительно. Во первых, не все из вас пойдут читать, а мистер Адамс в романе рассказал вот что: [как он не стал богачом] «В свое время ( в России до Революции, будучи крупным чином в компании Дженерал Электрик - прим моё) я мечтал сделаться богатым человеком. Я зарабатывал много денег и решил застраховать себя таким образом, чтобы получить к пятидесяти годам крупные суммы от страховых обществ. Есть такой вид страховки. Надо было платить колоссальные взносы, но я пошел на это, чтобы к старости стать богатым человеком. Я выбрал два самых почтенных страховых общества в мире — петербургское общество «Россия» и одно честнейшее немецкое общество в Мюнхене. Сэры! Я считал, что если даже весь мир к черту пойдет, то в Германии и России ничего не случится. Да, да, да, мистеры, их устойчивость не вызывала никаких сомнений. Но вот в девятьсот семнадцатом году у вас произошла революция, и страховое общество «Россия» перестало существовать. Тогда я перенес все свои надежды на Германию. В девятьсот двадцать втором году мне исполнилось ровно пятьдесят лет. Я должен был получить четыреста тысяч марок. Сэры! Это очень большие, колоссальные деньги. И в девятьсот двадцать втором году я получил от Мюнхенского страхового общества такое письмо: «Весьма уважаемый герр Адамс, наше общество поздравляет Вас с достижением Вами пятидесятилетнего возраста и прилагает чек на четыреста тысяч марок». Это было честнейшее в мире страховое общество. Но, но, но, сэры! Слушайте! Это очень, о-чень интересно. На всю эту премию я мог купить только одну коробку спичек, так как в Германии в то время была инфляция и по стране ходили миллиардные купюры. Уверяю вас, мистеры, капитализм — это самая зыбкая вещь на земле.»
А во вторых я хотела вам рассказать, что я нашла рассказ про встречу с миссис Адамс. Миссис Адамс, Бекки, описана как сущий ангел. Эта женщина рулила знаменитым фордом мышиного цвета два месяца и была сдержанным, приветливым и оптимистичным водителей этой гоп компании. Сзади сидели два советский знаменитых писателя, а с переднего сиденья к ним всегда был повернут своим жизнерадостным лицом сам мистер Адамс, который непрерывно рассказывал что-нибудь интересное. [например] Во всем, что касалось поездки, мистер Адамс был необычайно осторожен и уклончив.
– Сегодня вечером приедем в Чикаго, – говорила миссис Адамс. – Но, но, но, Бекки, не говори так. Может, приедем, а может, и не приедем, – отвечал он. – Позвольте, – вмешивались мы, – но до Чикаго осталось всего сто миль, и если считать, что мы делаем в среднем тридцать миль в час… – Да, да, да, сэры, – бормотал мистер Адамс, – о, но! Еще ничего неизвестно. – То есть как это неизвестно? Сейчас четыре часа дня, мы делаем в среднем тридцать миль в час. Таким образом, часам к восьми мы будем в Чикаго. – Может, будем, а может, не будем. Да, да, да, сэры, серьезно… Ничего неизвестно. О, но! – Однако что нам помешает быть в Чикаго к восьми часам? – Нет, нет, нет, нельзя так говорить. Было бы просто глупо так думать. Вы не понимаете этого. Да, да, да, сэры.
Зато о мировой политике он говорил уверенно и не желал слушать никаких возражений. Он заявлял, например, что война будет через пять лет. ( это было 1935 год!)
– Почему именно через пять? Почему не через семь? – Нет, нет, мистеры, ровно через пять лет. – Но почему? – Не говорите мне «почему»! Я знаю. Нет, серьезно. О, но! Я говорю вам – война будет через пять лет.
Он очень сердился, когда ему возражали.
– Нет, не будем говорить! – воскликнул он. – Просто глупо и смешно думать, что война будет не через пять лет. – Ладно. Приедем сегодня вечером в Чикаго, тогда поговорим об этом серьезно. – Да, да, да, сэры! Нельзя так говорить – сегодня вечером мы приедем в Чикаго. О, но! Может, приедем, а может, не приедем.
Так вот, в исзвестном антисоветском журнале Грани за 1984 год есть статья Марка Поповского, которую я прочла за вас. Он рассказывает, как повстречался с Флоренс Трон и даже записал беседу на магнитофон. У меня есть собственные основания считать, что Марк Поповский ненадежный свидетель, но всё равно очень Интересно: [что рассказала Бекки Адамс] — Во-первых, я буду рассказывать не обо всем, — начинает наша гостья, усаживаясь на диван. — О многом я говорить не хочу. Например, о моем муже. Он умер 15 лет назад. Но о нем по некоторым причинам — ни слова. Во-вторых... Флоренс Трон (таковы настоящие имя и фамилия миссис Адамс) невысока ростом, одета скромно, но держится с достоинством. В свои 80 лет она полна сил. Серые глаза ее устремлены на собеседника прямо и решительно. Нет, она не страдает возрастными провалами в памяти. И тем не менее беседовать с ней нелегко. Дело в том, что Флоренс (так она разрешила себя называть) интересует не прошлое, а настоящее и будущее. В настоящем ее более всего поражает реакционность недавних эмигрантов из Советского Союза. Эти русские готовы поддерживать политику Тэтчер, которая захватила Фолклендские острова, и этого мерзкого Рейгана, который напал на маленькую Гренаду. Откуда у новых эмигрантов такие правые взгляды? Новоприезжим следует знать, что либеральная интеллигенция Америки и Европы думает иначе. Мы несколько смущены ее атакой. У нас действительно нет политических претензий ни к госпоже Тэтчер, ни к господину Рейгану. Впрочем, интереснее было бы потолковать об Ильфе и Петрове. Как супруги Адамс-Трон познакомились с советскими писателями? Флоренс снисходит к нашему любопытству. — У Ильфа и Петрова была проблема, — говорит она, — они решили проехать по всей Америке и собрать материал для книги, но не умели водить машину и не знали ни слова по-английски. Они искали человека, который мог бы править автомобилем и знал бы русский и английский. У них была куча рекомендательных писем. Среди тех, к кому они обращались, были писатели, художники, режиссеры театра и кино, масса людей, которые уже побывали том (в СССР. — М. П .). Но все люди были заняты. А мы были в другом положении. В 1932—33 годах мы были в Европе: в Германии, в СССР. Мой муж был инженер, но перед поездкой в СССР он отказался от службы. Неважно, почему. Это другая история. Ильф и Петров пришли к нам. Мы с мужем оба говорили по-русски. Обеспечены мы были в те годы скромно, но для мужа и для меня деньги не были главным в жизни. У нас не было никаких финансовых отношений с Ильфом и Петровым. Мы просто решили помочь им. Нас интересовала реакция русских на американскую жизнь. — Ваша семья интересовалась Россией? Почему? Может быть, вы все-таки расскажете что-нибудь о себе и своем муже? — Я не хочу об этом говорить. Это очень сложный вопрос. Да, мы американцы, хотя он родился в Митаве (ныне Елгава Латвийской ССР. — М. П .). Но важнее другое, вы не можете себе представить, какой интерес был в те годы в Америке к России, к революции. Это не было мимолетное увлечение. Это было слишком серьезно для всех нас. Американские и европейские интеллигенты были захвачены русской революцией. Мы надеялись на ее развитие,на ее влияние на остальной мир... — Вы говорите, что бывали в СССР в 1932 году.Что вам удалось тогда повидать? — Мы были в Москве, а потом на пароходе спустились по Волге до Нижнего Новгорода. — Вы знали, что в СССР в те годы миллионы людей умирали от голода? — Да, знали. Опустив подробности своего путешествия по СССР, г-жа Трон рассказывает, как в Нью-Йорке в 1935 году они вместе с Ильфом и Петровым купили новую машину „Форд”. Она, собственно, не была куплена, был внесен только задаток. Позднее, ужев дороге, писатели снова и снова обсуждали эту тему: удастся или не удастся выкупить машину, хватит ли им денег на эту пленившую их игрушку.(„Форд” в те годы стоил 600 долларов.) Они надеялись, что в Голливуде у них купят сценарий и щедро заплатят за него. Но хотя они привезли в мировую столицу кино кучу рекомендательных писем,со сценарием ничего не вышло. Машину тем не менее по возвращении в Нью-Йорк удалось как-то вы купить. Но пока ее доставляли в Москву, умер Ильф, а затем на войне погиб Петров, так что получил в конце концов этот знаменитый „Форд” Валентин Катаев. Сколько-нибудь значительных эпизодов, которыми сопровождалось путешествие по Америке, Флоренс не упоминает. Рассказала только, что Петров рвался сесть за руль, хотя управлять машиной не умел. Когда однажды его допустили к управлению, он погнал машину и „Форд” оказался в канаве. Ильф всю дорогу кашлял и скверно себя чувствовал. Туберкулез, который свел его в могилу полтора года спустя, обнаружили у него в советском посольстве в Вашингтоне, незадолго до окончания путешествия.<...> — Когда вы прочитали книгу „Одноэтажная Америка”, показалось ли вам, что она отражает реальную картину той жизни, которую вы видели вместе с авторами? — Это была лишь отчасти реальная картина, — говорит Флоренс. — Это не было неправдой, это была жизнь, какой ее увидели люди, выросшие в СССР, с теми взглядами, какие они приобрели в СССР. Они не знали английского и потому не имели доступа к нашим газетам и журналам. Они не имели понятия о реальной жизни, они изучали Америку у себя дома по книгам Марка Твена и Джека Лондона. А той Америки к 1935 году уже давно не было. — В Советском Союзе считали „Одноэтажную Америку” книгой очерков, то есть документальным отчетом... — Это не отчет, а роман. Ильф и Петров не умели писать иначе. Они хотели забавлять публику. В этом они были похожи на Марка Твена. Для юмора им были нужны смешные факты. Так под их пером мы стали смешными. Нет, мы не обижались. Ведь это был роман, где мы были укрыты под чужой фамилией. Мой муж не был комичным человеком, каким его изобразили. Он никогда не был рассеянным. Он был занят серьезными большими проблемами: экономическими, политическими, историческими, литературными. Правда, однажды в гостинице в Грэнд Каньон он забыл под подушкой часы. Мы вернулись назад, но часов не нашли. Нет, я не дарила ему эти часы, как было написано в книге. И эпизодов с потерянной шляпой, которую якобы пересылали по почте вслед за нами, тоже не было. Он не носил шляп. И внешность его была другая, и поведение другое. И жили мы не на Централ Парк Вест, а на Риверсайд Драйв... — А другие аспекты жизни, которую вы им показывали в Америке, Ильф и Петров описывали так же неточно, как и вашего мужа? — Кое-что они описывали близко к тому, что видели, другие эпизоды преувеличивали. Повторяю: Ильф и Петров написали роман, в котором события происходили в Соединенных Штатах; описали нашу жизнь, какой она представлялась советскому человеку 30-х годов. — А как отнеслись ко всем этим неточностям и преувеличениям другие американские знакомые Ильфа и Петрова? — Книгу нашли очень забавной. Американские читатели понимали, откуда эти оценки, учитывали взгляды и убеждения авторов... — Рассказывали ли вам Ильф и Петров о том, что творилось в это время в СССР : о коллективизации, раскулачивании, об арестах? — Мы старались избегать этих тем. Мы знали, откуда эти люди приехали, знали патриотический накал тех лет. Мы их не дразнили. Мы знали многих людей, которые приезжали из СССР. И надо было быть дипломатами с ними. Когда мы сами приезжали в СССР, мы тоже не спорили и не настаивали на своем мнении, потому что это не имело смысла. Или человек будет откровенен и расскажет всю правду, или замкнется... — Почему же вы, люди свободной страны, избегали столь важных тем? — Не стоит говорить человеку неприятности... — Вы тогда были настроены просоветски? — Да. Вы даже не можете себе представить, какая тогда в Америке была волна просоветских настроений. И во время Второй мировой войны это продолжалось. В 30-е годы находилось много американцев, которые продавали все свое имущество и ехали в СССР помогать строить социализм. И сейчас в Москве живет журналист Познер (!!!). Его отец отвез его туда мальчиком. Я знаю много таких людей... Хозяйка приглашает нас к столу. Разлили вино. Флоренс не отказалась от бокала шабли. За пирогом я позволил себе спросить, сколь изменились взгляды Флоренс на советскую действительность за последние полвека. Как реагировала их семья на разоблачение злодейств Сталина и другие события в СССР того же рода? Г-жа Трон произнесла в ответ страстный монолог. Нет, не о себе, а о той либеральной интеллигенции, к которой она себя всегда причисляла: — Всякий раз, как в Советской России происходили процессы (политические процессы 30-х годов. — М. П .), когда Россия заключила сепаратный мир с Германией Гитлера (1939), атаковала венгров (1956) и чехов (1968), большие группы, целые массы сторонников СССР отпадали от нас. Либеральная интеллигенция Запада не могла согласиться с такими методами советской власти. Но даже отвергая политические методы Советской России, либералы не превращались в реакционеров. Они понимали и понимают, что есть Африка и Южная Америка, где людей тоже расстреливают и сажают в тюрьмы незаконно. Есть много других стран, где один разбойник отнимает власть у другого разбойника. Либералы Америки не хотят видеть мир только в черно-белом цвете, мир для них выглядит значительно сложнее. Когда Солженицын приехал на Запад, он ужасал (своими рассказами. — М. П.) многих. И мы все сочувствовали ему в его страданиях. Но теперь мы видим, что не ему читать нам проповеди. Он ошибается на каждом шагу. Покончив с Солженицыным, г-жа Трон снова обратилась к возмутительному поведению ,,третьей волны”. — Боже мой, что за реакционеры эти эмигранты из России! Я стараюсь понять, откуда у них эта реакционность. Мое заключение: вы остаетесь реакционерами потому, что после того, что вы пережили, вы устали и вам трудно думать о положении мира в целом и о том, что происходит тут, в Америке. Вы не хотите оглядеться вокруг, вы слишком легко выражаете свое мнение, которое нас, либеральных интеллигентов, отвращает. Я говорю это ради вашей же пользы. Одни мои знакомые, занятые шоу-бизнесом (актеры), ищут сейчас в Америке возможности выступать. Я вынуждена была их предупредить, чтобы они держали язык за зубами. Они не должны отталкивать своими реакционными репликами тех, кто может быть им полезен. В ушах американских либералов высказывания советских эмигрантов часто звучат, как заявления черносотенцев из старой России.
В этом месте диссидент Поповский возмутился настолько что выключил запись, и последняя страничка статьи посвящена его предположениям, что чета Тронов была шпионами в пользу СССР.
Тут я хочу процитировать Аксёнова. В его романе об эмиграции " В поисках грустного бэби" он пишет о приёме в Вашингтоне в доме либеральной интеллигенции [и как же] Мы пришли в ее элегантную квартиру и нашли там весьма симпатичное общество, персон эдак около пятнадцати. Муж адвокат, друзья Джулии по университету, от тридцати пяти до сорока, красивый, одетый небрежно, лица неординарные, жесты свободные, однако без киношного нахальства. В общем, они были похожи на людей нашего круга в Москве, если исключить из него заведомых стукачей.
Все как будто принадлежали к тому типу, что нынче называют «яппи» [От YP – young professionals – интеллектуальная молодёжь.]. Потом вдруг стала мелькать тема Сальвадора. Кто-то из них, оказывается, там недавно побывал, делал какое-то исследование для какой-то частной организации. Вот, кажется, повод вставить пару слов, чтобы не сидеть тут чучелом в качестве «хозяина друга нашей собаки». «Сальвадор, – сказал я глубокомысленно, – это очень серьёзно». Все со мной охотно согласились. «Очень уж близко к дому», – углубил я свою мысль. Все вновь с энтузиазмом поддержали меня. Сальвадорская тема разгорелась. «Близко, очень близко, слишком близко уж к нашему дому…» – говорили гости, как вдруг я заметил, что они совсем не то, что я, имеют в виду не что еще одно тоталитарное марксистское государство возникнет близко к американскому дому, а они, гости Джулии, вели речь о том, что Пентагон и ЦРУ втягивают страну в «новый Вьетнам» Мы вовлекались в разговор, и раз за разом наши ремарки оказывались по меньшей мере неуместными в этой компании. Кто-то из присутствующих, например, упомянул имя сенатора К., а я упомнул, что он меня напугал фразой: «Если я стану президентом США, первое, что я сделаю, позвоню Юрию Андропову!» Согласитесь, господа, можно перепугаться. – А почему же? – недоуменно спросил близко сидевший ко мне молодой почти красавец в рубашке с галстуком и в ковбойских сапожках. – Ну ведь это все равно, господа, что услышать, будто кто-то собирается звонить Берии, – сказал я. – Что же, вы против переговоров, что ли? – Нет-нет, простите, я вовсе не имел в виду никаких переговоров, я просто хотел сказать, что вот это желание позвонить Андропову не относится к числу тех эмоций, с которыми хочется начинать день. Те из гостей, что услышали этот разговор, переглянулись. «Кто этот человек с таким неопределённым акцентом?» – говорили их взгляды. – Простите, сэр, мы здесь все друг друга знаем, – сказал почти красавец, – а вот вас видим впервые. Откуда вы? – Из Советского Союза, – сказал я, и тут уже чуть ли не вся гостиная повернулась ко мне с неподдельным интересом. Далее последовал разговор с нарастающим количеством вопросительных знаков. – Как вы очутились здесь? – Меня выгнали из Советского Союза. – Выгнали из Советского Союза?? За что??? – Ну, понимаете, я писатель… – Писатель, которого выгнали из Советского Союза??? За что???? On Earth??? [3десь – За какие же грехи?] – За книги. – ??????? Тут вдруг поток вопросительных знаков иссяк; не пошел на убыль, а просто оборвался. Тема изгнания писателя из СССР «за книги» больше не развивалась, и на протяжении всего ужина мне об этом больше не задали ни одного вопроса. Я начинал догадываться, что мы оказались в обществе самых что ни на есть левых.
Интересно, догадалась ли Майя? Я оглядел комнату и увидел ее в дальнем конце. Разгорячённая, она что-то доказывала хозяину, а тот как-то от ее доводов обмяк, седые кудри замочалились. Красивой ладонью он как бы пытался размешать густоту Майиных аргументов. – …Однако вы же не будете отрицать, что он выдающаяся личность, – услышал я. – Он выдающийся подонок! – атаковала Майя. – Я там была и видела, как они, эти вожди, там живут, в какой роскоши посреди пустоты, я и его самого видела – наглый тиран! – Они там ликвидировали проституцию, безграмотность, всем дали жилье… – говорил адвокат. – Как в концлагере, – парировала Майя с излишней, о, несколько московской, пылкостью. Речь шла об одном диктаторе одной островной страны. «Вечер может кончиться тем, что нам укажут на дверь», – подумал я и тут же сморозил еще одну бестактность, высказавшись по поводу марксизма, что он хорош только для установления диктатур на задворках мира, а в цивилизованных странах устарел… Мне было бы неловко высказывать эти, с московской точки зрения, общие места, если бы не изумлённые взгляды гостей Джулии. «Марксизм устарел?» Нет, нас не выставили за дверь, однако несколько гостей довольно выразительно посмотрели на хозяйку дома (кого, дескать, привела?), и ей ничего не оставалось, как пожать плечами.
Книжка Елизаветы Водовозовой - не самая легкая. Я впечатлительным ребенком не была, да советские дети вообще постоянно читали про зверства учиняемые над пионерами героями (вообще это конечно сильно - ввести в пантеон Коммунистических святых мучеников, причем только детей! Всех ведь убили? И Нину Портнову, и Павлика Морозова, и Леню Голикова, и Валю Котика, и Марата Казея… зачем я это помню)
Вот такая книга была у меня, и только сейчас, 40 лет спустя я полюбопытствовала и прочла полный вариант мемуаров - " На заре жизни", а не адаптацию для детей. [Предыстория] Лизуша Цевловская родилась в Смоленской губернии в 1844 году. Она была младшей в многодетной дворянской семье. Её родители Александра и Николай познакомились в 1928 году. При перемене лошадей на станции встретились помещики - Степан Иванович Гонецкий вёз в своё имение 16-летнюю дочь Александрин, выпускницу Екатерининского института. Её очень ожидала мачеха Маша, новая жена Степана Ивановича, Маше было 20 лет и она отчаянно скучала в имении своего старого мужа (трагическую судьбу бедной мачехи Маши прошу прочесть самостоятельно). Второму помещику, Николаю Григорьевичу Цевловскому, понравилась застенчивая молчаливая девушка. Вдоволь наговорившись с соседом, Степан Иванович решил соснуть, а Александрин, до дикости конфузливая институтка, испугалась, что она останется с глазу на глаз с незнакомым человеком, с которым она ни одного слова не проронила во время чая, схватила ломоть хлеба и отправилась на крыльцо кормить кур. За нею скоро последовал и Цевловский. Николай Григорьевич участвовал в войнах, видел всю Европу, жил в Варшаве, в Париже, был человеком опытным, светским, образованным, порядочным. И вот этот 37-летний холостяк начинает разговаривать с девушкой, которую сковал ужас, а она всё бросает крошки курям, и уже ломоть хлеба кончается, а она боится посмотреть на собеседника. Из института выходили абсолютно дикие девицы, Александрин впервые в жизни разговаривала с взрослым посторонним мужчиной.
Николай вкрадчиво спрашивал её про то, сё, девочка отвечала односложно, но как начались расспросы про институтские обычаи - разговорилась, разоткровенничалась. О, так вы не были ни на одном балу! На таком, знаете ли, красивом балу, где играют музыканты, танцуют пары, дамы с цветами в прическах... Александрин, открыв рот, смотрела на прекрасного принца. - а я вот хотел бы вам устроить такой праздник - чтобы настоящий оркестр, и вы самый прекрасный цветок на всём балу, розанчик среди чертополоха, и я с гитарою воспеваю вашу красоту... Но только вы должны пообещать мне выйти за меня замуж!
И она сразу же согласилась. Брак оказался счастливым. За 20 лет у них родилось 19 детей, из них выжили 16 четверо умерли в детские годы. Жили они в городке Поречье, среди дурно образованных, провинциальных ограниченных помещиков и горожан. Муж корил жену за холодность к детям, она же оправдывалась тем, что трудно быть страстной матерью, постоянно нося дитя под сердцем. Николай Григорьевич напротив был выражаясь по современному вовлеченным отцом, с детьми постоянно шутил, играл, танцевал с дочерями на вечерах, и устроил знаменитый домашний театр, где играли все домочадцы. Но жил он не по средствам, и всё своё небольшое состояние растратил... В 1848 году в Смоленской губернии случилась пандемия холеры. Умерли отец и 6 детей Цевловских. Мать окаменела от горя. Перед смертью муж призвал её и сообщил, что средств он оставляет ей недостаточно, долги, городской дом придётся продать, а самим переехать в последнюю оставшуюся у них деревню. И вот Александра Степановна в 36 лет похоронившая 10!детей и горячо любимого мужа, осталась без средств. А тут ещё сгорела при несчастном случае ещё одна дочь Нина, и самая младшая Лиза тоже заболела холерой. У её кроватки мать в отчаянии проговорила - и эта тоже умрет, что ж пусть умирает. Эти слова сформировали отношение Лизы к матери , девочка решила, что мать её не любит. Многие годы ледяная стена мешала девочке, девушке, молодой женщине Лизе полюбить и простить мать.
[Первая часть - как жили «бедные» помещики] Итак, не имея средств для жизни в городе, Александра Степановна продала дом в Поречье и переехала с оставшимися пятью детьми и няней в деревню Погоролево , где вся погрузилась в хозяйство. Характер у неё был стальной. Она была не самой любящей матерью, но у детей была няня Маша. Александра Степановна вставала ни свет ни заря и ходила по полям, по наделам, входила в каждую крестьянскую избу и вела записи. Она была руководителем этого крепостного коллектива, управляющих не имела, в каждую мелочь вникала и надо сказать постепенно дела свои поправила. Жили в жесточайшей экономии, ели только своё, самоприготовленное, сластей не покупали, одежду шили сами. Мать объявила всей семье, что они бедны и барские фанаберии надо оставить в прошлом. Старший любимый сынок Андрюша был в военном училище, дома жили три дочери - Нюта, Саша и Лиза, и сынок Заря ( Захар). Нюта шила и готовила, Саша была самая умная и хотела учиться и чахла от невозможности (а также Вела дневник), а Лизуша - которая папу своего не помнила, а матери простить нелюбви не могла - следовала хвостиком за любимой няней. Матери и не приходило в голову отдать несчастную Сашу учиться, покуда няня не затеяла просить денег у дядьев-генералов. Слава богу, дядьки всё оплатили!
В первой части рассказывается о домашнем детстве, об окрестных помещиках, о кушаньях, привычках и нравах мелкопоместного дворянства середины 19 века. И это было ужасное житьё-бытьё. Крепостная реформа была необходима, помещики в дела управления хозяйствами не вникали, а управляющие были сущие монстры и крепостных истязали. Так, через речку от Погорелово было Бухоново - имение брата Александры Степановны - Ивана Степановича, генерала, непрерывно воевавшего, а меж военными кампаниями живущего в Санкт-Петербурге. Там в Бухонове правил страшный управляющий Карла, из немцев. Карла - ужас моего детства, злодей и изверг, а ведь в детской адаптации его зверства были изрядно смягчены. Карла насиловал всех невест перед свадьбами, зверски избивал всех провинившихся, и обложил всех крепостных непосильными оброками, барщинами. Люди пухли с голоду, помирали под гнётом в буквальном смысле слова. Крестьяне сбегали, приходили к сестре своего хозяина на поклон и умоляли вмешаться. Александра Степановна навестила имение брата, отписала ему всё как есть и Карла сбежал, опасаясь заслуженной расправы над ним крепостных. Брат-генерал передал Бухоново в управление сестре, и первое что она сделала - открыла Карлины амбары с пшеницей и раздала все господские запасы крепостным. А также сняла все господские повинности на долгий срок, чтобы люди восстановились. Брат генерал не возражал, он понимал, что о доходах с имения можно позабыть на какой-то срок, а сестрица постепенно всё восстановила. Всю жизнь он говорил - ты, сестра, а она ему Братец и на вы.
Потрясающе описаны вздорные помещицы сестры Тончевы, три грации, они же стервы-душечки(три старые девы, Милочка, Дия и Ляля), я всю жизнь помнила, что старшая была мужеподобна, средняя напоминала куклу на чайник из ваты, а младшая считалась красавицей (а все три они были старые вздорные жестокие дуры), и бедная спесивая микропомещица Макрина с дочкой Женею, хозяйки всего двух крепостных.
Лиза описывает горячо любимого крестного, "духовитого барина", который любил духи! и весь дом его благоухал - цветник,мыло,кисеты с табаком, флаконы духов, голуби на голубятне, даже гробы - к которым духовитый барин питал удивительную страсть, и завёл целую коллекцию гробов на будущее. Добрый и щедрый крёстный привечал детей Цевловских, кормил сластями и одаривал замечательными подарками.
А вот родной дядя, брат их отца Максим Григорьевич Цевловский любил только племянника Зарю, а женщин ненавидел. Максима Григорьевича бросила бывшая крепостная, его гражданская жена и мать его ребенка - Варька. Барин вольную дал, да не женился - Варька ушла от него замуж (молодец Варька), отчего Максим Григорьевич повредился умом и стал обсессивно ненавидеть женщин, рублём поощрять крестьян, избивавших жён, наложил запрет на проход женщин мимо своего дома, провинившихся жестоко порол. Один раз даже решил выпороть проходившую мимо помещицу Милочку Тончеву, из чего случился огромный скандал...
Страшный кусок книги посвящен сестре Нюте. Мать приветила в дому сына странненьких соседей Савельевых, чтобы он давал уроки младшей Лизе, и отдала за Савельева старшую дочь Нюту, невзирая на все протесты и мольбы последней. Покойный муж запрещал насильные браки даже между крепостными, и зачем Александра Степановна решила совершить такой насилие над дочкой - чистое материнское самодурство, которое даже финансовыми интересами не объяснишь. Савельев жил примаком в доме тёщи, не служил, пользы никакой кроме занятий с Лизой не приносил. Муж оказался бедным, злобным, ревнивым и сумасшедшим в медицинском смысле, жену избивал, ученицу свою Лизушу истязал, преследовал, чуть не угробил двух дочерей Александры Степановны, защитить их было некому. Умная Саша была в пансионе (дяди генералы оплатили ей учебу), мать всегда была занята хозяйством, а няня умерла в канун свадьбы. Возможно горе от потери своей незаменимой няни и подтолкнуло Александру Степановну отдать дочь за безумного страшного человека. Когда этот Савельев через 2 года после свадьбы умер - я аж вздохнула с облегчением.
Самый интересный персонаж первой части - мама рассказчицы. Женщина несгибаемой воли, умная, сильная, властная, с принципами. Равнодушная поверхностная мать, упрямая и жестокая. Она чуть не загубила жизнь своей старшей дочери Нюты, и принесла свою среднюю дочь, умную Сашу в жертву любимому старшему сыну Андрюше, наделавшему долгов. Саша была отдана в учительницы и все деньги до копейки отсылала мамашечке, чтобы гасить долги брата. О новых башмаках или платье для самой Саши и речи не было - они же бедные!
Мама никогда не ласкала и не хвалила Лизу, и вообще дети её раздражали, она их зачастую поколачивала. Потому что уставала (особенно после смерти няни), трудилась с утра до ночи, думала, как всех прокормить и содержать (всех своих домочадцев и 80 душ крепостных), и обладала авторитарным характером - никого не слушала, при том слыла среди соседей - мудрейшей и справедливейшей.
Дети к слову мать простили и любили. И в старости с ней общались, говорили и расспрашивали. И уважали её безмерно, хоть и упрекали за многое.
Мать Цевловская была уникальной женщиной. Она была очень продвинутой, во многом потому, что обещала мужу на смертном его одре быть милостивой и справедливой к крепостным. Она и сама была аскетом, и от дочерей того же требовала - ни забав, ни сластей, ни нарядов - следовало ежеминутно помнить что они «бедные»!
Во всякой сложной ситуации Александра Степановна опоминалась, приходила в здравый смысл, детей своих защищала и вершила Порядок. Она была кипучая натура, неравнодушная, ей до всего было дело. И она почитала своим долгом сообщить ценное мнение по любому вопросы - без обиняков. Вся семья держалась на матушке, нежная женщина после всех перенесенных горестей опустила, или хуже того, наложила бы на себя руки. А Александра Степановна поднялась после всех ударов судьбы. [Вторая часть - Смольный институт] Вторая часть первого тома рассказывает о нахождении Лизуши в Смольном институте. И это уже реально «Джейн Эйр». Весь институт описан с точностью - интерьеры, дортуары, косы, белые пелерины, пепиньерки, синявки ( классные дамы в синих платьях), обращение к высшему начальству maman обычаи, уроки, одежда, еда, обожание...
Маленькие девочки содержались в холоде, голоде, в железной дисциплине. Они все ходили декольтированные! То есть у 10 летних девочек были огромные вырезы на платьях, обнажавшие плечи и шею, поверх пелерина, но на уроке её надо снять. Меж тем в институте не топили и вода в умывальниках замерзала... От общей суровости обстановки и жестокой муштры страдали все девочки, в книге описаны самые страшные случаи... Я помню, как умерла нежная Фанни Голембиовская... Девочки вечно голодали и ждали гостинцев из дома ( но рачительная мать посылок Лизе не посылала и ни разу в институте её не навестила - дорого! нечего на баловство деньги и время тратить). Толком ничему не обучались (кроме французского языка). Система обучения была двухуровневая - 3 года в первом "классе", и 3 в "старшей школе". Из этой тюрьмы на волю не выпускали: ни каникул, ни выходных у родных в Петербурге,гуляли только во внутреннем саду, одна прогулка год за пределы института в Таврический сад! Были разрешены визиты родных, Лизу навещал её родной дядя, тот самый генерал, Иван Степанович Гонецкий, близкий царю и влиятельный человек, хозяин Бухонова, где Карла был. Визиты дяди поднимали престиж Лизы. Институтки были несведущими, темными девицами, ничего о жизни вне стен Смольного не знавшими, вся их тюремная иерархия и система ценностей способствовала … глупости. Обожанию старших учениц и учителей, мечтам о блистательных балах (самые знатные девицы в Российской империи учились дома или за границей, в Смольный принимались девочки из малоимущих и обедневших дворянских семей, особенно сироты, чьи родители погибли, защищая Отечество), и культу богатства. Бывало институтка, стесняясь бедно одетой матери, говорила товаркам - это гувернантка приходила …
Муштровали девочек как солдат. Ранний подъем, умывание холодной водой, сложное одевание, плетение кос, звонок, молитва, звонок, скудный завтрак, построение по парам, следуем в залу, звонок, перестроение по парам, звонок, урок (классная дама бдит чтобы ни пикнули!), построение по парам, всё по росту, по линейке, встретили учителя - реверанс, все одновременно! синхронно! встретили начальницу - старую жабу Леонтьеву - глубочайший реверанс синхронно... Единственным значимым взрослым у изолированных от мира девочек становилась классная дама. Кому-то попадались истинные гадины (враг Лизы мадмуазель Тюфяева), одна была безумна (мадмуазель Нечаева практиковала ночные молитвы - её уволила после того, как очередной раз она вела полуголых кофушек (младший класс носил кофейные платья, старший - зеленые, выпускной класс - белые) в выстывший зал с иконами)
Отвлекусь на форму. Кстати, есть мнение, что коричневый цвет советской школьной формы и белый фартук - это оммаж форменным платьям смолянок-кофушек. Форма состоялась из платья, где лиф к юбке прикалывался булавками, пелеринки, рукавчиков - манжей, которые подвязывались под короткие рукава платья, фартука. Фартук придавал воспитаннице вид услужливой и домовитой девушки. Помню, пришивала я пелеринку воротничок и рукавчики манжеты, а также гладила фартук... Спасибо Смольному институту за культурную традицию!
Итак Мадмуазель Верховская, классная дама Лизы - была красивая, умная, образованная, но она страдала от нелюбимой работы и удушающей атмосферы института. Поначалу все девочки этого дортуара обожали мадмуазель Верховскую, дарили подарки, поливали её вещи духами... Но Лиза как-то привела её в бешенство, и классная дама девочку избила. Как пугал меня этот эпизод! Лизуша не была робкого десятка, она была дочь своей матери. Она тут же встала под образа и принесла клятву стать "отчаянной" - хулиганкой, дерзкой нарушительницей правил, сорви-головой - была такая каста «отчаянных» внутри Смольного. Отчаянные лихачили, воевали с классными дамами, враждовали с парфетками - от слова парфе, превосходный, лучшими ученицами и подлизами. Эта часть особенно сильно западала в душу в детстве. Ведь когда я читала и перечитывала книгу Водовозовой " История одного детства", я была школьницей, и понимала почему отчаянные не любят парфеток! [121 школа города Челябинска] Из удивительного - в моей параллели не было культа отчаянности, тон задавали отличники, например я. Я с первого класса была лидером, и формальным (бессменный ПредсСовета отряда), и неформальным, популярнейшим человеком в классе (у нас проводили опросы! и результаты самым неэтичным образом огласили). Нескромно, но правда, у меня явный комплекс полноценности, я привыкла всегда быть главное и любимой. И слава богу, что у нас были отличники в почете, а то я тоже захотела бы быть отчаянной, если бы отличницы у нас числились в ботаничках... Впрочем, я не была ботаничкой, я вызывающе красилась и одевалась, спорила с ограниченными учителями ( был у нас такой историк Гриша Миша, член партии), и все мои подруги были очень яркими и прекрасно успевающими. Слава богу! а вот классом выше была маргинальная мода, все поголовно носили телогрейки ( их раскрашивали и вышивали), срывали уроки и всячески хулиганили. Причем в телогрейках ходили и самые мажоры, они же и были вполне себе хулиганами и отчаянными... Вернусь к Лизе Цевловской. В выпускном классе случилось чудо. В Смольный институт инспектором (отвечающим за обучение) назначили величайшего гуманиста, просветителя, педагога Константина Дмитриевича Ушинского, известного нам нравоучительными детскими рассказами (помните про яблоньку-дичку?). Лиза это описывает так, что дух захватывает. Полуграмотные, ограниченные, скудно развитые девицы сидели взаперти 6 лет. Учитель литературы (душка и кумир) не давал им читать книг, а только рассказывал Про книги (как и я, чем я не душка?) И вот в атмосферу благолепия перед всесильной начальницей, старухой Леонтьевой, в мир произвола жестоких надзирательниц, в мир геометрических построений в пары и бесшумного скольжения (не шаркать!), в мир бессмысленной набожности, в мирок со спертым воздухом ворвался живой желчный решительный энтузиаст, подвижник, с массой идей и рацпредложений. Ушинского встретили традиционно - его немедленно заобожала одна ученица и облила шляпу духами. Первыми его словами были слова возмущения - это черт знает что такое? Зачем вы портите вещи? Может я беден и не мог бы себе новой шляпы купить? - кипятился новый инспектор. - Фи, какой грубиян, какой вахлак, Как неделикатно! - возмущаются в ответ старшеклассницы. Ушинского взбесило в Смольном все - девушки с голыми плечами, полное незнание немецкого, ни одной прочитанной девушками книги, отсутствие библиотеки, тупое переписывание уроков, тирания классных дам, бессмысленное зазубривание… Он выгнал учителей, привел новых молодых, которые разговаривали с ученицами, интересовались их мнением, давали им книги … Институткам запрещалось задавать вопросы учителям и высказывать свое мнение, а теперь было можно - спорить, сомневаться , обсуждать. Из удивительного! После института - пожив в Санкт-Петербурге в доме дядюшки генерала - Лиза вышла замуж за своего учителя Водовозова. А после его кончины - за другого своего учителя - Семевского. Ушинский прослужил в Смольном меньше 2 лет. Но он совершил там совершенную революцию. Лиза погрузилась в мир книг, читала запоем и наслаждалась радостями мышления и общения. Перед выпуском он предложил Лизе и нескольким самых способным и живым ученицам остаться на год дополнительно. И они согласились! Выпускной бал прошел без их. Лиза горько плакала в дортуаре. Ушинский проявил чудеса чуткости и пошел за ней. Но начал как всегда язвительно. - Что, говорит, милая барышня, вам стало обидно, что вы не пляшете в платье с белым кушачком?
Эксперимент с углубленным обучением был разовым. Вся административная косная махина Смольного, и классные дамы, и начальница, и инспектриса (очень умная и добрая, но неоднозначная дама, ранее поощрявшая Ушинского) ополчились на революционеров и смутьянов. Ушинского затравили и изгнали. У него пошла горлом кровь. И ранее не отличавшийся крепким здоровьем Ушинский по сути подорвал себя реформой Смольного, и вскоре умер. Ветер перемен был уничтожен и выветрен. Но десяток девочек получили жизненный запас прочности. Они раскрыли свои сердца и души, они получили нравственный урок, в них проснулся интеллект.
Опять немного про себя. Как я уже писала - я в детстве читала адаптированную сокращенную версию. И конец я всякий раз пробегала по косой. Я не разделяла воодушевления Лизы насчет Ушинского, мне казалось, что он говорит какие то школьные банальности, про учение, про труд, про знания - меня в школе этим вдосталь пичкали. И вот теперь, будучи взрослой я оценила именно эти фрагменты, я чувствую как Лиза - тот восторг, когда тебе открывают дверь в светлую комнату! Когда ты встречаешь наставника! У меня к слову был наставник!
Лиза выпускалась уже без Ушинского. Забирать Лизу из Смольного приехала мама. Начальница вызвала обеих к себе. Мама ждала похвал и благодарностей за дочь-отличницу. А получила мерзкую отповедь за нахальное и бесстыдное поведение своей непокорной дочери. Но это же была Александра Степановна, она на душегуба Карлу с клюкой напала! Поэтому она встала и сказала старухе Леонтьевой все, что думает о её лицемерии и гадких, лживых наветах на дочь, и величественно удалилась!
Я с огромным интересом перечитала, да что там - прочла впервые полную версию мемуаров, и многие моменты я вам хотела бы процитировать [цитаты] < дед Гонецкий> не выказывал ни жене, ни дочери никаких чувств, так как находил, вероятно, что простые человеческие отношения к близким могут уронить в их глазах его авторитет главы семейства... *** Одно из главных житейских правил, которым наша мама всегда руководилась, состояло в том, чтобы немедленно "обрывать" своих детей, когда кто-нибудь из них, по ее понятию, "забывался", то есть говорил и делал не так, как она находила это нужным. При этом она ни малейшего внимания не обращала на то, были ли ее дети малолетними или совсем немолодыми людьми, происходило ли это в кругу домашних или в большом обществе. Матушка была убеждена в том, что такое зло нужно пресекать немедленно. Но, резко оборвав кого-нибудь из нас, она после этого не дулась на нас, не ворчала, а продолжала разговаривать с нами как ни в чем не бывало в самом благодушном тоне. И мы, ее дети, совершенно привыкли к этому вздергиванию нас от времени до времени. Будучи взрослыми и сказав что-нибудь- не так, как у нас это допускалось домашними обычаями, кто-нибудь говорил ей: "Ну, мамашечка, а разнос?.. Вы и забыли? Раскатайте-ка его хорошенько!.." *** Несмотря на то что моя мать после смерти своего мужа осталась в крайне тяжелом материальном положении, она свято чтила его память и вспоминала о нем не иначе, как с трогательным благоговением. Когда кто-то из близких однажды при нас, уже взрослых ее детях, выразил ей свое удивление, как она при большой семье могла допускать жизнь не по средствам, вот как она оправдывала себя и мужа, вот что рассказывала она по этому поводу нам, своим детям: "После нашего брака Николай Григорьевич точно обозначил роли в хозяйстве каждого из нас: я должна была заботиться о детях, заведовать домашним хозяйством, скотным двором, прислугою, а в его распоряжения относительно крепостных и сельского хозяйства я не имела права вмешиваться. Я была очень молода, доверяла ему во всем, думала, что он лучше меня знает, как это должно быть, а потому и не обращала внимания на остальное. Конечно, с годами я все более сознавала, что при нашей громадной семье следовало бы жить поскромнее, не вводить у себя таких затей, как театр... Но ведь муж устроил его не для своей забавы, а для пользы детей. Ему самому ничего не нужно было: ему хотелось только, чтобы его дети, как пчелы, жужжали вокруг него, чтобы их интересы были чище и выше интересов окружающей среды. Подумайте только, что мы видели в то время кругом! Бесшабашный разгул, грязь, разврат, взяточничество, истязания крестьян, отчаянный картеж!.. Совсем другое было у нас. *** как лечили холеру : из постели вынимали перины и подушки, а больного, обернутого в одну простыню, клали на раму кровати, затянутую грубым полотном. Сверху больного укрывали множеством нагретых одеял и перин, в ноги и по бокам его клали бутылки с кипятком, крепко закупоренные и обернутые в тряпки, а под кроватью, то есть под полотном рамы кровати, в огромном медном тазу лежал раскаленный кирпич, который то и дело поливали кипящею водою с уксусом. Таким образом больной вдыхал горячий уксусный пар, который вместе с теплыми покрышками должен был согревать его холодеющее тело. *** принципы воспитания детей - Главное педагогическое правило, которым руководились как в семьях высших классов общества, так и в низших дворянских, состояло в том, что на все лучшее в доме -- на удобную комнату, на более спокойное место в экипаже, на более вкусный кусок -- могли претендовать лишь сильнейшие, то есть родители и старшие. Дети были такими же бесправными существами, как и крепостные. Отношения родителей к детям были определены довольно точно: они подходили к ручке родителей поутру, когда те здоровались с ними, благодарили их за обед и ужин и прощались с ними перед сном. Задача каждой гувернантки прежде всего заключалась в таком присмотре за детьми, чтобы те как можно менее докучали родителям. *** Оправданием матушки в отсутствии материнской нежности и отчасти даже заботы о детях могли служить ее чрезмерная работа по хозяйству и ежедневная крайняя усталость. Она, как и крестьяне, вставала с рассветом и отправлялась наблюдать за полевыми работами, переходила с одного поля на другое, с одного луга на другой, а осенью шла в овин, где происходила молотьба, из овина направлялась на скотный двор. В то же время она присматривала и за мельницею, и за постройкою, если она производилась, ходила даже в лес, если там рубили дрова. Она возвращалась домой обедать в такое же время, как и крестьяне; как и они, она ложилась отдыхать после обеда, и ее должны были будить в тот же час, когда рабочие опять отправлялись на работы. Итак она проводила свое время изо дня в день, оставаясь дома только по праздникам, когда она занималась "канцелярскою работою". Наблюдая с утра до вечера за всеми сельскохозяйственными работами, она, присев где-нибудь у поля, заносила в свою тетрадку всевозможные наблюдения и о том, сколько возов сена свезено с такого-то луга, сколько копён ржи сжато с поля, кто и как работает из крестьян, то есть скоро или медленно, добросовестно или небрежно. Тут же, узнав от крестьянина о его семейном и материальном положении, она записывала и это сведение, а затем проверяла показаниями других крестьян и сама заходила в избу. Собранные за неделю сведения она в праздники разносила по рубрикам и эту работу называла "канцелярскою". В высшей степени тщательное ежедневное наблюдение над работою крестьян, знакомство с каждым из них, точные записи хозяйственных сведений и соображений дали ей возможность основательно ознакомиться с сельским хозяйством и хорошо узнать не только материальное положение своих подданных, но отчасти их характер или, точнее сказать, работоспособность каждого, что для матушки важнее всего было в человеке. *** отчуждение институток Охлаждению между родителями и дочерьми содействовал и весь строй институтской жизни. Нужно помнить, что в ту пору институт был совершенно закрытым заведением: воспитанниц не пускали к родным ни на лето, ни на праздники, и они мало-помалу забывали обо всем, что делалось вне их стен. Все, что происходило не в институте, для институток становилось все более безразличным, даже странным, -- их отчуждение от родителей и родного гнезда росло все быстрее. Скоро у них не хватало даже тем для разговора во время их свиданий. В приемные часы институтка сообщит родственникам о том, кого она "обожает", сколько раз в эту неделю она встретила "обожаемый предмет", не утаит и того, как она была наказана, за что на этих днях придиралась к ней "ведьма", какой балл она получила у учителя,-- и материал для разговора исчерпан. Мало того, она замечает, что и эти новости, для нее столь значительные, совсем не интересуют ее родных, а ее братья и кузены относятся к ним даже насмешливо. Это ее раздражает и мало-помалу озлобляет против своих. *** визит брата Зари и дяди в институт ...Как только дядя распростился с нами и мы остались вдвоем с братом,- он заметил, что для дочерей дяди, как для богатых девушек, может быть, и ничего не нужно более, как только заботиться о своей нравственности, но что мне, бедной девушке, очень даже не вредно подумывать о том, чтобы запастись знаниями. Эти рассуждения брата мне напомнили внушения матери о бедности, которые она так часто любила делать нам, своим детям, о чем я в институте старалась забыть и уже почти достигла этого. И вдруг брат, который навестил меня в первый раз после долгой разлуки, напоминает мне об этом! Замечания брата как-то сразу охладили мое теплое, родственное чувство к нему, явившееся у меня при встрече с ним в первую минуту. На его вопрос, что мы проходим у преподавателя словесности, я с гордостью отвечала ему, что Лермонтов изложен у нас на восемнадцати страницах, а Пушкин даже на тридцати двух. Из ответов, которые я давала брату, он пришел к правильному заключению, что я не читала ни одного произведения наших классиков. -- Какой у вас дурацкий учитель литературы! Вы, видимо, и выучились здесь только обожанию! *** письмо Лизуши маменьке ( полное сарказма и яда) "Считаю своею обязанностью известить Вас, милая маменька, что я приобщилась св. тайн, а потому простила всех-всех моих врагов. Я буду просить Вас, милая маменька, не беспокоить себя присылкою мне 4--5 рублей в год: их не всегда хватает на покупку помады, мыла, гребенок, щеток, а тем более ботинок, чтобы заменить ими казенные, которые падают с ног во время уроков танцев. Не могу из денег, которые Вы мне посылаете, купить себе и перчатки для балов. На балы эти хожу не потому, что их обожаю, а потому, что требует начальство, а над старыми, разорванными перчатками, которые я беру у подруг, когда они их бросают, все издеваются. На 4--5 рублей, которые Вы мне посылаете, милая маменька, я не могу заказать себе и корсета, который стоит здесь 6--8 рублей, а хожу в- казенном, от которого у меня остаются ссадины и раны. Чтобы иметь еще хотя несколько рублей кроме тех, которые вы мне посылаете, я за плату беру шить у подруг передники и пелеринки. Воспитанницы, которых матери любят, посылают деньги дочерям не только на все, что здесь необходимо, но и на шитье всего, что мы тут обязаны себе пошить, такие воспитанницы все свое шитье отдают за плату горничным. Хотя мне очень стыдно быть вроде горничной, но я беру эту работу, и мне, как горничной, подруги платят за эту работу. Вы видите, милая маменька, что на Ваши 4 и даже 5 рублей я ничего не могу сделать, что мне здесь нужно, а потому, пожалуйста, не присылайте мне ни этих Ваших 4, ни даже 5 рублей". Одно из подобных писем заканчивалось еще такой "адской иронией": "Всех своих добрых, чудных, милых наставниц, то есть классных дам, я люблю от всего моего сердца и очень их уважаю, а одну из них, m-lle Тюфяеву, с которою Вы лично познакомились, когда отдавали меня в институт, я просто обожаю. В последние четыре месяца никто из родственников меня не навещал, но Вы не беспокойтесь, милая маменька, -- я в этом совсем не нуждаюсь: мне очень здесь весело, чрезвычайно хорошо, я совершенно здорова, чего и Вам желаю". - Ни упреков, ни негодования от матушки за эти письма, чего я так жаждала в тайниках моей души, я не находила в ее ответах, а деньги она по-прежнему высылала в том же объеме. *** институтки обсуждают высказывания Ушинского - Ушинский указывал, что если бы при приеме классных дам руководились правилом приглашать умственно развитых, а не особ, умеющих только "кадить всякой пошлости", то при старании, конечно, можно было бы найти подходящих... -- "Кадить всякой пошлости"! "Кадить всякой пошлости"! Какое чудесное выражение! -- подхватывали мы, ошеломленные столь новой для нас фразой. -- А что еще он сказал! -- продолжала Ратманова.-- "Нужно, говорит, создать иные условия для приема воспитанниц и скорее выбросить весь теперешний старый хлам..." -- Какой он умный!-- всплеснули мы руками в восторженном изумлении. -- Не мешайте же слушать! -- взывали другие, боясь проронить хотя слово Ратмановой, которая продолжала передавать его разговор с инспектрисой. -- Выбросить старый хлам служащих, и сделать это как можно скорее необходимо уже потому, -- говорил Ушинский, -- что теперешние классные дамы притупляют умственные способности воспитанниц и озлобляют их сердца. -- Притупляют умственные способности и озлобляют сердца! -- повторяли мы, как молитву, за Ратмановой. Вообще в Ушинском нас на первых порах поражали не только его ум и находчивость, но, кажется, более всего слова и выражения, так как, кроме официальных, обыденных слов, мы до тех пор ни от кого ничего подобного не слыхали. *** Ушинский уже три дня инспектирует Смольный: С водворением Ушинского мы, как по мановению волшебного жезла, проснулись, ожили, заволновались и не могли наговориться друг с другом. Раздоры и пререкания между собой, даже отчаянные выходки против классных дам проявлялись теперь несравненно реже уже вследствие того, что мы были заняты другим. Еще так недавно наша жизнь протекала крайне однообразно, не давая нам никакого материала для живого общения между собой, и наши разговоры ограничивались рассказами друг другу о выходках классных дам и о наших мечтах подкузьмить так или иначе ту или другую из них. Теперь мы каждое слово и замечание Ушинского обсуждали со всех сторон и все более критически относились к прежним нашим взглядам. Мы постепенно примирились и с резкими выходками Ушинского, начиная мало-помалу сознавать, что они обыкновенно вызывались какою-нибудь глупостью с нашей стороны. Все искреннее и глубже проникались мы сознанием того, что Ушинский приносит нам действительную пользу, что он стремится сделать нашу жизнь более человеческою и содержательною, чем это было раньше. Наши дикие, специфически институтские взгляды незаметно сглаживались и заменялись воззрениями иного характера. Наш страх, что Ушинский будет уволен из института за то, что он с такою прямотою, смелостью и резкостью, не щадя мелкого самолюбия начальства, проводит свои взгляды и идеи, не только исчез, но заменился совершенно противоположным. *** Лиза испросила разрешения родных на учебу в дополнительном классе : В это время я получила от родных разрешение на продолжение образования. Как диаметрально противоположны были по своему содержанию письма дяди и матери! Дядя писал мне, что мое желание остаться в институте весьма удобно для него и для его жены: ввиду того что моя мать не может взять меня к себе, я должна была бы жить в его семействе, а он находит меня слишком молодою для того, чтобы вывозить в свет и на балы. Моя же мать выражала изумление, что я вдруг пожелала учиться и для этого решаюсь даже остаться в институте; она приписывала перемену, совершившуюся во мне, всецело влиянию Ушинского. "До сих пор, -- прибавляла она, -- ты писала мне деревянные, официальные письма, глубоко огорчавшие меня. Если такая перемена могла произойти с тобой, которую я считала совсем окаменевшею, то это мог произвести только гениальный педагог". Она умоляла меня передать Ушинскому не только свое глубочайшее уважение, но и изумление, что он даже такой ленивой девочке, как я, мог внушить желание учиться. Она приказывала мне сказать от ее имени этому "необыкновенному человеку", что ее мечта о таком величайшем счастье, как продолжение мною образования, вероятно разлетится в прах. Она объясняла, что я была принята в институт по баллотировке, следовательно, имею право воспитываться на казенный счет только до выпуска; за остальное образование мое в институте ей пришлось бы, несомненно, платить, а для этого у нее нет никаких средств. ( Ушинский выхлопотал ей стипендию экзарха Грузии!)
Всем советую, преувлекательное и облагораживающее чтение!
цитата из книги Е.Водовозовой "На заре жизни". Мемуаристка пишет о своей старшей сестре, 13 летней Сашеньке, которой в 1844 году родной папенька ( в семье Цевловских говорили папашечка) дал наказ вести дневник, объяснив КАК это делать и зачем. ...Шурок, начинай-ка ты вести свой дневник; писать в такое время, когда ты притомишься от занятий, — нет резона; садись за него в свободное время, записывай все, что с тобой случилось, что ты делала, что слышала, что думала, кого встречала, с кем разговаривала, — одним словом, заноси в свою тетрадь все, что тебя порадует, удивит, опечалит или наведет на резиньяцию {размышление от франц. resignation}.
Но если жизнь твоя за протекшие дни не даст ничего ни для эмоций, ни для резиньяции, то ты кратко изложи все, что удалось тебе прочесть, а к сему присовокупи свое собственное суждение. Все сие, дорогое мое дитя, очень пользительно для тебя: самой любопытно будет узнать, что с тобою было прежде, с кем зналась, что видела, какое обо всем суждение имела, что читала. Оное научит тебя излагать мысли, а к сему у тебя натуральная склонность, всякое же дарование необходимо совершенствовать, а не зарывать в землю. Сие будет приучать тебя, дитя мое драгоценное, внимательнее к людям приглядываться, к разговорам их прислушиваться, — хорошему в них подражать, а за худое не осуждать, не пускать ходить по людям для злословия подмеченное тобою, а крепко про себя держать. Писание дневника еще должно приучать тебя все глубже погружаться в недра своей души, дабы отыскивать причины причин — не только дурных поступков своих, но и недобропорядочных побуждений. Познав без пристрастия самое себя и своего ближнего, ты будешь строга к себе, незлобива и великодушна к другим, и отринется сердце твое и помыслы твои от бабьей суетности, мелочности и пустячного времяпрепровождения вроде сплетен и злословия вообще, от всего того, к чему столь привержен женский пол. Ты пристрастие имеешь к серьезному мышлению, к серьезной книге: постарайся превратить сие пристрастие в потребность твоей природы, вроде как к еде и к другим потребностям человеческого организма." Дневник Сашеньки Цевловской 1844 год. Смоленская губерния, уездный город Поречье.
Эта небольшая автобиографическая повесть Корнея Чуковского о посвящена истории его отчисления из Одесской гимназии в 1897 году. Чуковский пишет о семье, о маме, об Одессе тех лет. Повесть очень густая, Корней Иванович не экономит выразительных средств и сочных оборотов речи. Стиль напоминает немного и Бабеля, и Катаева, и немного Ильфа с Петровым - вообще всю эту чудесную, колоритную, южную одесскую прозу.
[Предыстория]…В богатом еврейском доме Левенсонов в Петербурге прислуживала красивая украинская девушка Катя Корнейчукова. 30 летний сын хозяев, потомственный почетный гражданин Эммануил Левенсон, что означает - богатый и образованный еврей (никаким другим почетного гражданства в Петербурге не давали) и прислуга Катя полюбили друг друга ! До такой неприличной степени, что сошлись и жили неофициальным браком. Родили двух детей - дочь Марусю и сына Колю. Жениться официально иудей и православная не могли, поэтому дети были незаконнорожденные. После рождения Коли отец оставил семью, женился официально на докторе Кларе Исаковне Рабинович и уехал жить в Баку, где занимался типографским бизнесом, а жена его была акушеркой.
В семье Корнея Чуковского имя отца было непроизносимо, и сама эта тема запретна. Катерина Осиповна тяжелейше переживала разрыв, и очевидно всю жизнь любила своего незаконного мужа, отца своих детей. Замуж она не вышла, хотя к чернобровой статной красавице сватались. Отец пытался материально помогать детям, однако мать приучила детей к мысли, что у них нет отца. Статус «незаконного» и отсутствие отчества в аттестате были для Коли главным унижением детства.
После разрыва с Левенсоном Катя Корнейчукова с двумя детишками вернулась в Одессу. Катерина очень нуждалась. Работала она прачкой, скрывая своё занятие ото всех. Стирала ночами, гладила днями. Дети выросли очень умные и славные - Маруся стала лучшей ученицей в гимназии, сама давала уроки. Коля был тоже очень одаренный и порывистый, увлекающийся (и оставался таковым до самой смерти!). Его также зачислили в гимназию и был он гимназистом. Ходил в фуражке с Серебряным гербом, который и дал название повести.
[История]Повесть начинается с полуслова. Мы сразу знакомимся с колоритнейшими одноклассниками, губошлепами, учителями-барбосами, погружаемся в мир списывания, казённичанья (так назывались прогулы школы), подделки оценок в дневниках, пирожков с ливером, покупаемых у швейцара по кличке Пушкин...
Чуковский пишет смешно и смачно. Его живая речь прямо засела в моей голове: [цитаты] *** ...Директор был немец: Бургмейстер. Как и многие обруселые немцы, он изъяснялся на преувеличенном русском языке и любил такие слова, как галдеж, невтерпеж, фу-ты ну-ты, намедни, давеча, вестимо, ай-люли. *** ...а вот и мадам Шершеневич гуляет со своими болонками. И сама она похожа на болонку: вертлявая, с кудряшками, маленькая. В ушах у нее серьги, круглые и большие, как бублики.
— Здравствуйте! — кричит она мне. — Что вы так согнулись? Вам же не семьдесят лет! (Вопросительная осанка была у Чуковского всю жизнь - с юности он складывался пополам ) *** ... Мама держала себя гордо, с достоинством. Ни с кем из соседей не водила знакомства. По праздникам, уходя со двора, надевала кружевные перчатки и стеклярусную черную шляпку, а узлы с бельем приносила ей на дом Маланка, дочка соседнего дворника. Она же и вывешивала белье. Маланка называла маму «барыней». А торговки, которые приносили к нашему крылечку груши, яблоки, кабачки, огурцы, называли ее «мадам». *** ...Говорила мама по-южному, певуче и мягко, наполовину по-украински, наполовину по-русски. Маруся часто поправляла ее:
— Так не говорят!
Но мне почему-то нравилось, когда вместо «шея» она говорила «шыя», вместо «умойся» — «умыйся», вместо «грязный» — «замурзанный», вместо «воробей» — «горобец». *** ...Была мама очень доверчива. Перед тем как купить у захожей торговки груши, яблоки или, скажем, черешни, она простодушно спрашивала:
— А они хорошие?
— Хорошие, мадамочка, хорошие! — неизменно отвечала торговка, отмахивая привычным движением руки кружащихся над ее корзиною мух.
Узнав у торговки цену, мама задавала ей новый вопрос:
— А это не дорого?
— Не дорого, мадамочка, не дорого!
Когда же торговка отвешивала маме товар на своих сомнительных весах, мама спрашивала:
— А весы у вас верные?
— Верные, мадамочка, верные!
Мама вполне удовлетворялась такими ответами и была убеждена, что очень удачно купила хорошие и дешевые фрукты. *** ...всякий раз, когда приезжает дядя Фома, он привозит с собой кукурузные зерна в мешочке из белой холстины, и не простые зерна, а диковинные. Они кажутся нам заколдованными. Помочи их в воде, брось в духовку, и они начинают стрелять (только и слышно: пых! пых!) и прыгают как живые; и, чуть они прыгнут, скорее хватай их, чтобы они не сгорели, и смотри: из желтых они сделались белыми и распустились, как чудесные цветы. (прикиньте, попкорн был известен в Малороссии - и даже в Одессе еще до Революции!) ...Справа, в переулке за Андреевской церковью, вся в утренних, светло-вишневых лучах, видна белоснежная, окруженная садом женская гимназия Кроль. Там учится Рита Вадзинская. Я вглядываюсь в глубину переулка, исчерченного длинными тенями деревьев, и мне страшно хочется, чтобы там появилась Вадзинская. Мне даже кажется, я вижу ее. Вот она идет под деревьями, а солнечные блики и тени полосами пробегают по ней. Нет, это не она. Я ошибся.
Я влюблен в нее еще с прошлого года. Стоит мне завидеть ее издалека, и сердце мое холодеет, как мятная лепешка во рту. Мне становится так трудно идти, словно я иду по канату, протянутому высоко над домами. Никакие силы не могут заставить меня посмотреть ей в лицо. Она еще далеко, за десять — двенадцать шагов, а шея у меня становится словно чугунная, и я от растерянности готов провалиться сквозь землю. *** ...— Прохор Евгеньич, — лепечу я бессвязно, — я ни в чем… Спросите у Козельского… у Зюзи. Зюзя, отчего ты молчишь? Ведь ты знаешь, что я даже не видел твоего дневника. Честное слово, не видел. Все мои товарищи скажут. Вот и Тюнтин… спросите у Тюнтина.
— Нет-с! Извините! Ваши товарищи — вон они!
И Прошка указывает рукою в окно. Там на панели под мартовским солнцем, у железной решетки монастырского сада сгрудились оборванные бездомные дети, которых в нашем городе называют «босявками».
Итак, Коля учился в пятом классе гимназии, но исключён оттуда совершенно без оснований... Да шалил, ну да, подсказывал, глумился над попом Мелентием... плюс Колю облыжно обвинили в подстрекательстве Зюзи Козельского к подделке оценок и последующем захоронении дневника! Но всё это повод! А причина такова - в то время в царской России действовал циркуляр О сокращении гимназического образования, называемый в народе - Циркуляром о кухаркиных детях. Детям низшего сословия не позволялось учиться в гимназиях, кроме случаев небывалой их одаренности. И в гимназию пришла разнарядка вычистить ряды. Кто как не сын прачки, незаконнорожденный , байстрюк должен был вылететь? Для Коли это крах всех жизненных надежд. Во-первых, он знает, что мать не переживёт его исключения. Во-вторых, он очень любит и хочет учиться! В третьих, у него повышенное чувство достоинства и социальной справедливости - он стесняется низкого происхождения, стесняется незаконорожденности и нужды…
Но... ничего не попишешь, любящая мать стоически перенесла поражение сына в правах, Коля пошел трудиться подмастерьем у кровельщика, потом клеил афиши, занимался мелкой работой - и главное - учился самостоятельно! Освоил английский язык по самоучителям и учебникам и, занимаясь со своим лучшим товарищем, - подготовил весь гимназический курс! Коля и Маруся стали зарабатывать уроками побольше. Мама Катерина Осиповна смогла купить себе новую шляпку, перестала стирать и только вышивала тонкой вышивкой сорочки. При случае говорила знакомым на улице - а это мой сын, студент! а после и вовсе - …кстати, это мой сын, писатель! Стала очень общительна и приветлива, расцвела... *** Как я любила эту книжку! Маму, дядю Фому, друга Тимошу, учителя Финти-Монти, ангела-хранителя их дома - юного домушника Циндилиндера, Марусю с её выражением " На твоём месте я бы...". Какой талантливый, разносторонне талантливый Чуковский! Я помимо детских гениальных стихов люблю у него очень "С 2 до 5". «Серебряный герб» вещица маленькая - но заслуживающая неспешного прочтения, чтобы насладиться переливами одесской речи, посмеяться сатирическим описаниям одноклассников и учителей гимназии (дедушка Корней отнюдь не добр, он весьма и весьма злоязычен), поразиться коварству Риты Вадзинской, иступленно покричать Уууточкин- Уууточкин вместе с Колей ( Уточкин - один из первых русских авиаторов и лётчиков-испытателей, фехтовальщик, пловец, яхтсмен, боксёр, футболист, вело-, мото- и автогонщик, популяризатор авиации в России, кумир публики - примерно как Рональдо!)
[Постистория]Коля Корнейчуков страдал от безотцовства. Он указывал самые разные отчества … пока не поменял имя - и не разбил свою фамилию на две части Корней Чуков+ский. И стал на всю жизнь Корнеем Ивановичем, и дети его - Коля младший, поэт и переводчик, Лида, пламенный правозащитник, и мучительной смертью умершая в детстве Мурочка - были Корнеевичи.
В дневнике Чуковского есть запись от 3 февраля 1925 года: «У меня ведь никогда не было такой роскоши, как отец или хотя бы дед. Раздребезжилась моя «честность с собою» еще в молодости. Особенно мучительно было мне в 16-17 лет, когда молодых людей начинают вместо простого имени называть именем-отчеством. Помню, как клоунски я просил всех даже при первом знакомстве - уже усатый - «зовите меня просто Колей», «а я Коля» и т. д. Это казалось шутовством, но это была боль. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь - никогда не показывать людям себя - отсюда, отсюда пошло все остальное. Это я понял только теперь».
«Я, как незаконнорожденный, не имеющий даже национальности (кто я? еврей? русский? украинец?) - был самым нецельным, непростым человеком на земле…»
Лидия Корнеевна вспоминает, что дедушка к ним приезжал, но отец его не любил, не мог простить и принять. А бабушка Катерина Осиповна просила их, внуков дедушку не осуждать…
*** Три ребёнка жили примерно в одни годы - в Вильно Саша Выгодская 1885 года, в Покровской слободе (сейчас г. Энгельс) Лева Кассиль 1905 и в Одессе Коля Корнейчуков 1882 года. У всех троих были еврейские отцы. И какое разное отношение к себе и к отцам вынесли эти трое. Зияющая дыра на месте отца у Коли, больная рана. Теплый ровный фон от любящего, но вспыльчивого, «громокипящего» отца-доктора Абрама Кассиля у Льва. И огромный, прочнейший фундамент любви к обожаемому отцу Якову Ефимовичу у Сашеньки. Как по разному повлияли эти отцы на своих талантливых детей.
[И о себе]Хочу тут вспомнить своего отца, Виктора Ароновича. С годами все больше коню себя за недостаточное внимание к его рассказам, пренебрежение общим временем, тем что не все выспросила, не всё записала … а папа был как прекрасная раскрытая книга - и главным его талантом была не начитанность, не эрудиция, не глубокие знания и любовь к стихам и книгам ( наверное есть более начитанные люди с более глубоким знанием), а желание просвещать, делиться с людьми. Читать им вслух стихи, рассказывать увлекательные истории про Эвелину Ганскую и ее сестру Каролину Собаньскую, показывать свои книги - и муаровые титулы и полукожаные переплеты и владельческие знаки. Вдохновлять людей, соблазнять и завлекать их книгами и историями про книги. Папаша же был в юности инженер-наладчик, и потом 30 лет преподаватель теории электропривода. Он начал свою новую, библиофильскую карьеру в 55 лет, разработал свой авторский курс «Книги и люди», написал учебник по теории и истории библиофильства, читал лекции в Челябинском институте культуры, был активнейшим членом Организации российских библиофилов… А больше всего усилий он тратил на семью. На мать мою Шуру, которую он обожал всю свою жизнь, на детей - меня и брата Сашку, которым он читал, рассказывал и подсовывал все лучшие книги, которые мог достать. А достать папа мог очень много, у меня была (и есть) шикарная детская библиотека дома, с легким мальчиковым уклоном (после старшего брата!) Папа к каждому собеседнику - заранее расположив его - обращался с вопросом - что последнее он прочел, а потом - обязательно что-то рекомендовал. Когда папа и мама уехали в Израиль я опешила - а что я теперь буду читать ? Мне всего 29 лет, как я узнаю какая книжка хорошая ?
Ну! Вспомним моего маленького еврейского папу Ароныча, который подсунул мне «Серебряный герб», а я подсовываю его вам!
Друзья, Как Меня бесила невозможностью откомментировать желаемое! Я не прошу комментов, но если Мефодии хотят что сказать - велком! (Сама я временно Кирилл для расширения возможностей - я хочу чтобы мои посты видели все мои френды. А если я пишу как Мефодий - их простым Кириллам не кажут…
Трилогия Александры Яковлевны Бруштейн воспитала несколько поколений советских и постсоветских девочек. Её любила моя бабушка Дора, а она её прочла уже будучи взрослой - первая книга трилогии вышла в 1956 году. Александре Яковлевне был 71 год, а моей бабушке Доре - 50 лет, как мне сейчас. Бабушка была врачом, мамой студента Вити. Носила сумочки и шляпки... Я в детстве в них щеголяла, а потом - кажется всё выбросили, о чем я очень жалею. Итак, трилогия автобиографическая, Бруштейн описывает своё детство на рубеже 19 и 20 веков в городе Вильно, тогда части Российской империи. Саша Выгодская - в книжке Сашенька Яновская живёт в еврейской, очень счастливой обеспеченной семье, среди любящих и благородных людей. Мама, Елена Семёновна урожденная Ядловкина, дочь действительного статского советника, то бишь штатского генерала ( как мы знаем от самой Сашеньки - такое случалось при Александре II, но козырять дедушкиным генеральством было категорически запрещено!). Мама - замечательная пианистка, нежная, мягкая женщина, мудрая, понимающая мать, несколько страдающая от своей строптивой дочери. Мама очень недовольна И самое грустное: недовольна мной! Всё во мне ей не нравится! Почему я — ведь, слава богу, девочка из приличной и культурной семьи!.. — почему я такая неприличная и некультурная? Невоспитанная, как дворник. Размахиваю руками, как маляр. Смеюсь, как пожарный. Топаю, как ломовой извозчик и даже как его лошадь. Почему?
И - Папа, папочка, Карболочка, наверное главный герой книги - Яков Ефимович Выгодский (в книге Яновский) был уникальным человеком. Врачом, общественным деятелем, видным членом Виленского еврейского движения, после революции был министром Литовской республики и после уже членом Польского сейма. Папа - Сашенькин кумир и жизненный ориентир. Вот я помню как я первый раз нашла эту потрепанную книжку - две части в одной книге, и Весна отдельно: И сразу нырнула в чарующий мир Сашенькиного детства. Кукла Люба Лимонад. Самовар. Старая нянька и кухарка Юзефа. Доктор Иван Константинович Рогов. Юлька, польская неходячая девочка. Бонны - глупая как пудель кудрявая Цецильхен - День прошел, иду ко сну... ( про этот стишок - тут ТУТ) Сухая и закрытая как ящик Фройляйн Эмма - пункт. Пункт. Пункт. Ивиковы журавли! Любимая прекрасная француженка Поль Пикар, ставшая членом семьи. Эпические поездки в гости к Шабановым - кормление бедных детей. Спекталь про трех рыцарей и Пецарь Рычального образа. Поступление в институт и новый дивный мир - с чудесными подругами и мерзкими учительницами. Все эти институтские правила - макать свечкой, синявки, обожание... Лёна и Тамара Хованские. Теснейшая дружба с одноклассницами - Лидой Карцевой, Маней Фейгель, Варей Забелиной... Меля Норейко и её папулька и тётечка. В книге Саша живёт такой насыщенной жизнью, стольким интересуется, много читает. Именно из этой книги я узнала про что Ромео и Джульетта (и этим кстати ограничилась! кроме Гамлета я Вильяма нашего Шекспира не читала), про Ивиковых журавлей, про Коварство и любовь Шиллера, про как Комиссаржевская играла в спектакле Ёлка а юный Вася Шверубович, будущий артист Качалов читал стихи среди развалин крепостной стены. Как Саша видела полет Древницкого на воздушном шаре. Как безрукий художник нарисовал ей маленький пейзажик - с Дорогой уходящей в даль... Я помню как Саша шла к портнихе и несла новую нечитанную книжку "Серебряные коньки" и попискивала от восторга - у меня Тоже была эта книжка! Тётки Лиды Карцевой - Мирра Лохвицкая и Тэффи, и тётка Маруся Крестовская, и дядя Всеволод Крестовский, автор "Петербургских тайн" Я узнала , что писатель Короленко (который написал жалостных детей подземелья, мы их в школе читали) вступился за несчастных вотяков в селе Мултан, а писатель Эмиль Золя ( которого я тогда еще не прочла, но прочту все 20 томов чуть позже) вступился за Альфреда Дрейфуса!
Читая эту книжку ты сам немножко становишься Сашенькой. Ты цитируешь её дедушку "Человек должен быть человеком, а не свиньей!", ты знаешь, что полякам было запрещено говорить по-польски, я впервые прочла слово " жидовка" и очень удивилась - в моей картине мира это было что-то типа " жадоба", в Челябинске антисемитизма почти не было, и я никогда не задумывалась, отчего наша кошка Тоже еврей, и половина моих одноклассников - тоже. Книга написана с таким юмором, с такой любовью к каждому персонажу, ты всех любишь - и возницу Авром-Гриша: [Мадам докторша, имейте состриданию!] — Ой, как много вещей! Ой, какие тяжёлые вещи! С этой фразы Авром-Гирш каждый раз начинает перевозку. — Такие тяжёлые вещи… Мадам докторша, три рубля за подводу немислимо! — И Авром-Гирш проводит кнутом по воздуху, словно пишет это слово. — Не-ми-сли-мо! — Авром-Гирш! — говорит мама с упрёком. — Мы же с вами вчера подрядились: три рубля за подводу. А теперь вы скандалите! Хорошо это? — Кто скандалит? Я скандалю? Божезбави! Я не скандалю — я радуюсь, что бог вам помогает и у вас много вещей… Но надо же иметь состриданию! — Пожалуйста! Я имею к вам сострадание. Довольны вы? Так нагружайте подводу и едем… Подняв глаза к потолку, Авром-Гирш трагически вопрошает: — Боженька, ты это слышишь? Так почему ты молчишь? Что я, Эстергази какой-нибудь или другой гицель (собаколов)? Мадам докторша, надо иметь состриданию к моей коняке! Если она животная и не умеет говорить, так её уже и жалеть не нужно? И меня тоже надо пожалеть: после таких тяжестей коняка стрескает чёрт её знает сколько! А почём сено — вы знаете? Про овёс я, конечно, уже и не говорю: она не графиня, чтобы каждый день кушать овёс. Но кормить её хотя бы сеном, как по-вашему, надо? Без еды она же не умеет, она подохнет, а где я тогда возьму хлеб для моих детей? У меня же четверо детей, чтоб они были живы и здоровы! Мадам докторша, имейте состриданию!
Мой костёр в тумане светит! Искры гаснут на-а лету!
Вообще-то я не позволяю себе петь во весь голос — из человеколюбия: голос у меня… ох! Папа уверяет, будто от моего пения.
Мухи дохнут на-а лету! - обожаешь невыносимого дедушку Яновского[который любит поучить людей уму-разуму] За разрешением на приём гостей отправили в полицию нашего грозного дедушку. Перед тем его десятки раз молили, чтобы он не спорил с приставом, не читал ему наставлений и, в особенности, не учил его «быть человеком», и так далее, и тому подобное. Дедушка даже обиделся: — Что это вы, скажите на милость, вгрызлись в меня, как свиньи в навоз? Что я, по-вашему, идиот? Зачем я буду учить пристава, чтобы он был человеком, когда он всё равно кругом свинья, и тут уже ничем не поможешь! - разбитную, но глуповатую Мелю Норейко[даже выросшую и огрубевшую] — Водиться, — говорит она теперь, — надо только с самыми выжшими (то есть высшими). От них и манер хороших наберёшься, и всего. А с «нижших» что? Всё одно, как с нищих! — А вдруг, — поддразнивает её Варя, — вдруг да не захотят «выжшие» с тобой водиться? Какой в тебе интерес? Ничего ты не знаешь, ничего не читаешь… — А зато, — возражает Меля, — у моего папы денег — дай боже всякому! И ресторан папин — это тоже не жук начихал! <...> Прежде, в младших классах, Мелино обжорство нас только забавляло. Теперь стало раздражать. — Ты не стильно ешь! — укоряла Мелю ещё Лида Карцева. — На этот кусок курицы надо бы тебе ещё поставить ногу — и рычать: «Р-р-р!»
Читательницы книги (а это в основном девочки) всю жизнь потом ищут единомышленников, тех кто знает, что сирень на уличном польском - бзы, что незабудудки - это не цветы, а газета производства Варварвары Забебелиной, что Люся Сущевская - на самом деле графиня де Алибрави, и они дом с мамой кушют блюдо тирли-тирли из пупков птицы киви-киви, что ксендз - дуся, что Дрыгалка - подлющая синявка, а Гренадина наоборот - миляга, что бас не дамский голос, что сиделица - это продавщица спиртного, тирли-тирли-солдатирли, али брави компаньон, что запохаживается - отличное слово-паразит, что короткие растрепанные волосы - кудлы, а экзальтированную даму можно назвать - умалишотка, что печать - это шестая держава, в что в богатом доме Тамары Хованской в Петербурге комнаты были оклеены английской тканью чинтц, что консомэ - это чистый бульон, а губернатор тоже носит штанишки на пуговках, и пристегивает их к лифчику, что новенькая блузка режет под мышками и несчастная Сашенька [во взрослых гостях у Липских] ...непроизвольно подёргивала плечами, — по маминому выражению, «чесалась, как больной мопс»… В довершение всего, я всё время помнила, что я должна вести себя не как дворник, не как пожарный, не как ломовой извозчик и даже не как его лошадь, — и это окончательно повергало меня в уныние. На вечере у Липских оказалось невыносимо скучно. Даже мама назавтра говорила, что меня взяли зря, так как это был вечер «для взрослых». Взрослые сразу уселись за карточные столы: играли в винт, преферанс, дамы сражались в стукалку и тертельмертель. А молодёжь… но никакой молодёжи, кроме одной меня, не было. Но зато была одна старуха гостья, не играющая в карты, и она вконец отравила мне вечер! Умоляя хозяйку «не беспокоиться» о ней, она несколько раз повторила: — Нет, нет, душечка, Раиса Львовна! Я прелестно проведу вечер с Сашенькой! Я обожаю учащуюся молодёжь, обожаю! Когда Раиса Львовна, послушавшись её, ушла и оставила нас вдвоём, Пиковая Дама (так я мысленно назвала старуху) весело подмигнула мне: — Ну, расскажите, расскажите мне про ваши школьные шалости. Я это обожаю! И тут же, удобно устроившись в большом кресле, Пиковая Дама задремала, временами сладко всхрапывая, как старая кошка. Я пересмотрела все альбомы на столе в гостиной. Родственники хозяина и хозяйки дома — декольтированные дамы, военные в пышных эполетах и аксельбантах, голенькие дети, сосредоточенно сосущие собственные ноги… Виды Швейцарии и Парижской выставки… Знаменитые учёные, артисты, писатели… Пиковая Дама иногда просыпалась и подавала голос, словно продолжая какой-то давно начатый разговор: — Обожаю учащуюся молодёжь!.. Ну-те, ну-те, так какие же у вас школьные проказы и проделки? И, подмигнув, немедленно опять засыпала. Я смотрела на неё с ненавистью. Ну, спроси-ка, спроси-ка ещё раз, какие у нас школьные проказы и проделки, я тебе наскажу, будешь довольна, старая обезьяна! И, когда при следующем своём пробуждении Пиковая Дама снова спросила меня, весело подмигивая, как мы шалим на уроках, я ответила ей очень непринуждённо: — Да шалим понемногу… Вчера мы учителя французского языка зарезали! На секунду я подумала с ужасом: что же это я такое плету? Но Пиковая Дама уже снова задремала — она так и не узнала про наши «шалости и проказы». Я стала слоняться по всем комнатам, тоскливо присаживаться то у одной, то у другой стены… Мама потом с отчаянием рассказывала папе, будто я вытерла пыль со всех стен своей новенькой голубой блузочкой. Забрела я и в переднюю. Увидела на вешалке мою шубку с торчащей из рукава вязаной пуховой косынкой — и чуть не заплакала: они показались мне единственно родными существами в этой пустыне скуки. Случайно взглянув в большое трюмо, я увидела… ох, что я увидела! Ходит, вижу, по пустыне скуки один до невозможности печальный верблюд, такой взлохмаченный, словно он долго валялся в репьях! На верблюде — новая голубая блузочка, тесная под мышками… Если бы Юзефа увидела этого верблюда, она бы сказала про него своё любимое слово: «Чупирадло! (пугало)». Вид у меня был несчастный. Если бы я была коровой, я бы жалобно мычала: «Му-у-у! Дом-м-мой! Дом-м-мой!»
Сообщество в жж ю, посвященное Дороге, называется красиво - Люди Книги. Вот евреи - Народ Книги, а девочки выросшие на Дороге - Люди Книги. Мария Гельфонд сделала подробный комментарий к Дороге, у всех ценителей конечно есть эта прекрасная книга. Я писала про нее ТУТ Это небольшая книжечка вызвала у неравнодушных поклонников дороги большой интерес, вот например - интересное обсуждение, в комментарии пришли и издатель и автор https://vnu4ka.livejournal.com/612543.html
Дорога для меня - как основа основ. Я не понимаю людей, которые судят книги современным лекалом. Есть отзывы на книжных сайтах что книга политизирована, что она вся пропитана советской пропагандой, что папа излишне жесток, что книга устарела... Мне интересно, как такие люди читают классику? Толстого? Сказки братьев Гримм? Свифта? Гомера в конце-концов? Мифы древней Греции? Или они такие- о, не, там Крон кушает своих деточек, это неподобающее чтение для детей... Но как же тогда дети поймут, что надо быть честным, смелым и благородным? Ну вот, примерно то, что я хочу сказать про Дорогу Все – вперёд, все – вдаль! Идёшь – не падай, упал – встань, расшибся – не хнычь. Все – вперёд! Все – вдаль!
Первая часть ТУТ Поговорим о моей главной детской библии "Дорога уходит в даль" Александры Бруштейн, о книжке Корнея Чуковского "Серебряный герб", о маленькой повести Вера Инбер "Мое детство", которую я брала в библиотеке, о страшной местами книге Елены Водовозовой "История одного детства".
АПДЕЙТ
Прошу прощения, это видимо будет анонс!!!
Бестолковый писатель постов не успел дописать (написать этот пост) Я исправлюсь нынче же! (Походите по тэгу Книжная фея, там про детские книжки)
