| |
| 1984 Альбомны кружева. Непрошенная умиль
от безвозвратных лиц допамперсных времён:
мол, как тут ни считай, поодиночке ль, в сумме ль,
а ход неумолим часов и неуёмн.
Картонный абажур горит, как подожжённый,
и чёрно-белый свет струится по ковру.
Забытые мужья, троюродные жёны,
на стену не глядят на царском на пиру.
А там уже вовсю, уж роща отряхает,
и бурей старый прах и отречённый мир.
Но им не до того, пусть буквы полыхают,
им пить столичный чай и радиоэфир.
И я такой же, я на карточке незримо
в другом углу, году, незнаменитый зять.
И я бы им сказал, что всё промчится мимо,
да некому сказать и некому сказать. | |
|
| Мы никогда не встречались с Димой Бавильским, только вот надеялись, что он как-нибудь доедет, приедет в гости. Мы много и очень откровенно болтали в мессенджере. Последний раз в январе, вскоре после его дня рожденья. И разговор остался незаконченным. Разница во времени, замотанность, разорванность этого времени – иногда задаёшь вопрос, а ответ через день. А тут ответа и вовсе не было. Я собиралась написать, переспросить, узнать, всё ли в порядке. И опять – замотанность, разорванность времени.
Давным-давно я уговаривала его слепить книжку из его нежных и печальных рассказов о детях – племянниках, которых сестра каждое лето из Израиля привозила в гнездо, в Челябинск, о родителях, о кошках. О том, как он с мальчишками бродит своими детскими маршрутами, и о том как провожаешь одних, а встречаешь через год совсем других.
Наверно, мы впервые стали болтать именно из-за этих рассказов, показавшихся мне такими родными – эдаким подвесным мостиком в моё собственное ленинградское детство.
Осенью Дима написал, что книжка будет, что он поставил точку.
Раз в месяц он помещал за месяц фотки из окна, или просто рядом с домом – чердачинские, московские. Фотки и немного слов. Щемящие своей обыденностью, проходящим остановленным временем фотки и слова, – всё грустней, всё безнадёжней.
Удивительно свой человек, с которым мы так и не повстречались живьём. А кажется, что я у них бывала...
Холодный дует ветер. | |
|
| Субботним утром откуда-то сверху, из серой небесной тряпки на нас с Васей летели белые крошечные точки – одна – другая... Не долетая до травы, до ёжащихся от внезапного холода нарциссов, эти точки растворялись в воздухе, а если какой-нибудь удавалось долететь до дрожащего лепестка, так она на нём расплывалась кляксой. Время было для субботы раннее – 8 утра – нам с Бегемотом надо было поутру свидетельствовать на свадьбе – так что Вася легла опять спать, а мы поехали на дело. Кроме нас, на свадьбе был брат жениха по масонству, очень приятный человек из парижской центральной мэрии. Впятером мы отправились к новобрачным пить вкусную карельскую водку, приехавшую из Петрозаводска, а потом и кофе с тортом из любимой героями дня кондитерской в 15-ом. До дому мы добрались часам к четырём, и я, с большим трудом преодолев желание плюхнуться на кровать, – честно схватила Васю, и мы побежали с мячиком в лес. И были вознаграждены. Тряпка порвалась, под ней оказалось ярко-синее твёрдое небо, и предвечернее солнце, как в театре, осветило стволы. А потом мы увидели, что моя знакомая вишня возле пруда вся в цветах! Когда у меня только появился цифровик, дело было в Рождество, наверно, 2004-го, я предвкушала, как весной мы с Васькой будем обходить знакомые деревья в цвету... Некоторых из тех деревьев нет уже, – деревья тоже не вечные, – иногда умирают, иногда их убивают и на их месте строят дома... Новые знакомые тоже появились... Вот эта вишня была тогда совсем прутиком. Цапля, пока мы шли к ней, тихо сидела в траве, – она взмахнула громадными крыльями только перед самым Васиным носом. А толстая круглая малиновка на ветке терновника своей упитанностью и выпирающей яркой грудкой, похожа была на снегиря. По мокрой скользкой глине шли мы с Васей домой, – я старалась не плюхнуться, а Вася плюхнуться не боялась – четыре лапы не две – носилась за мячиком и радовалась своей ловкости и молодецкой удали.    | |
|
| Предсказанные нам морозы остановились в Германии, нас океан, небось, спас, – живой и дышит не так уж от Парижа далеко.
И накатывает волна, – и с головой, – и отряхиваешься в каком-нибудь записанном на рвущуюся магнитофонную плёнку дне.
Щемящее щастье – март 2005-го – мы с Васькой уехали на внеурочные каникулы – в Дордонь к Анри с Моник. Промозгло. Почему-то ещё не весна. Под пешеходным мостом через реку, там, где эхо небывалое, огромная лужища. Только и хлюпать в резиновых сапогах.
И отправились в городок Бельвес – просто поглазеть. И вдруг из серого ухабистого неба снег пошёл. Ну, не то чтоб серьёзный – а так – снежинка толстая мокрая – потом другая. Руки мёрзнут без перчаток.
Тогда цифровик у меня был ещё недавно, я всё снимала – щёлкала без передыху. И вдруг объяектив перестал двигаться – промок что ли – а снег погуще. У Кати на чёрном носу тает не сразу. Дошли до машины, домой поехали. Аппарат починился – высох.
Схлынула волна – я в здесь и сейчас. Ветер, облако белое по небу несётся.
В том тогда не придумать антиутопии нынешнего сейчас. Что кгбшная пустоглазая ничтожная вошь раздуется на крови. Что полоумный карикатурный злобный клоун правит Америкой, – король Каин 18-ый из фильма 60-х – из Шварцевской пьесы. Что вдвоём они рушат мир, построенный после второй мировой.
Живёшь – до всего доживёшь, вот и дожили.
...
Шёл снег – крупными мокрыми снежинками. Катя выкупалась в реке и на хвосте у неё повисли тощие сосульки. И столько всего было ещё впереди. | |
|
| пятСовсем ещё недавно по шкале времён, лет 20 назад, баклан редкой был птицей (той, что до середины Днепра долетит). Я впервые с ними встретилась в Бретани – на байдарке они подпускали совсем близко, глядели на нас, устроившись, растопырив на просушку крылья, на какой-нибудь торчащей из моря скале, мимо которой мы проплывали. Я тогда думала, что есть по-русски слово корморан, и что они так называются не только по-французски. А когда мы с Васькой свозили в Бретань родителей, папа страшно обрадовался этим птицам, издали, с растопыренными крыльями, кажущимися силуэтами, вырезанными из чёрной бумаги. Он встречался с ними на Белом море и воскликнул: «это же бакланы»! Я так удивилась, в моей голове бакланы – северные птицы. И вот теперь они на Сене, на наших прудах ныряют-крылья сушат. А эти в Лилле на берегу канала на высоченном платане устроились поболтать. ***
Опять над островом Ситэ шпиль топят серые туманы,
Кружат в декабрьской пустоте, к нам с моря залетев, бакланы,
Тут, где на шумных берегах и этажам, и скверам тесно,
И в обстановке бытовой парадность птичья неуместна,
А в сером небе ничего ни слух, ни взгляд не различает –
Что неуместней чёрных птиц средь барж, домов, да белых чаек?
Но ведь приходится реке вновь чувствовать себя широкой,
Как в дни, когда на островке весь город помещался сбоку
От лагеря, где так – в квадрат – четыре славных легиона
Стоят в шатрах за рядом ряд, крестообразно разделённо,
Тут, где две улицы сошлись, шест по уставу отмечает
Центр лагеря, над коим ввысь под облака баклан взлетает.
Не геральдический орёл – баклан – готическая птица –
Тут над имперским алтарём, над римским лагерем гнездится,
До готики лет за пятьсот украсив безымянный остров,
Готический баклан плывёт над тесным строем ёлок острых.
Когда-то возведут Собор, и с моря множество бакланов,
Не разгоняя сны дождей, на фоне стройных аркбутанов
В толпе невзрачных зимних дней начнёт без устали кружиться...
И город выглядит важней под сенью острокрылой птицы,
Когда, напоминая нам, каким при Цезаре был остров,
Взлетает чёрный корморан над тесным строем шпилей острых.15 января 2013 | |
|
| Леонид Каганов
17 июня 2013
Отставного хорунжего атамана казачьего воеводства детская считалка про казака для дошкольных учебных заведений с углубленным изучением основ казачества
Шел казак куда-то вдаль.
На груди была медаль:
«За отвагу», «За победу»,
«За приятную беседу»,
«За научные труды»,
«За охрану всей среды»,
две медали космонавта,
орден игрока Варкрафта,
символ сдачи ГТО,
«Прохождение ТО»,
Клуб беременных «Журавлик»,
Гардероб ДК «Гидравлик»,
«Альтависта точка ком»,
«Общество больных грибком»,
Капитан игры «Зарница»,
«Гомельская психбольница»,
табакерка, и огниво,
восемь крышечек от пива,
«Фестиваль цыганской пляски»
«Крановщик, работай в каске!»
«Берегись велосипеда»,
«Тридцать восемь лет Победы»
Орден РСФСР,
тайный орден «Тамплиер»,
вкладыш жвачки «Лёлик-Болик»,
«Анонимный алкоголик»,
«Клуб ценителей вина»,
Символ панков из говна,
«SUSE-Linux», «Бизнес-тим»,
«Тында — город-побратим»
«Самый опытный водитель»
«Лучший хряк-производитель»,
знак «Почетный водолаз»,
стикер «Путин-пидарас»,
Октябрятская звезда,
«Героиня мать труда»,
группа крови, и Ай-Пи,
и пацифик на цепи.
Поскользнулся вдруг казак...
И медальками — херак!
И теперь медальки все
раскатились по шоссе.
Ребятишки! Дяди, тёти!
Если где-нибудь найдете:
Орден Славы, Орден Мира,
пуговку с гербом Алжира,
фенечку, консервный нож,
малахитовую брошь,
Красный крест, Петровский крест
«Город Прага», «Город Брест»,
«Полковая медсестра»,
«Детство — чудная пора»,
«Эсперанто», «ЦСКА»,
личный номер лесника,
запонки к военной форме,
«Лучший токарь», «Выхлоп в норме»,
«Похудей за пять минут»,
Молодежный клуб «Сохнуд»,
«КГБ», «Почетный донор»,
«Частный фонд Елены Боннер»,
«Фестиваль чеченской моды»,
номерок фидошной ноды —
хоть медалькой, хоть значком
поделитесь с казачком!P.S. В Америке холодно, небось, и гололёд где-нибудь... Можно ж помечтать. | |
|
|
