Новый Нерон
О сколько мусора в сей скорбной голове!
Поправ уставы, правила, законы,
он верит только самому себе,
считая самого себя Нероном.

Горят леса, пылают города,
дома уже в руинах, гибнут дети…
Но он твердит: «Желаю навсегда,
Желаю завладеть и тем, и этим!»

Всё это было бы кошмаром, миражом,
легендой, мифом, бредом, страшной сказкой,
но странам он грозит своим кривым ножом
и в карту мира тычет он указкой.

Кто б перевёл меня через майдан (Перевод мой с украинского оригинала Виталия Коротича)
Последняя просьба старого лирника

Кто б перевёл меня через майдан
в то чисто поле, где светло и тихо,
где вьются пчёлы, где цветёт гречиха.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан,
где лишь шумят, божатся и воюют.
Я в тишь уйду, и в тишине умру я.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан,
где все галдят, где суетятся бабы,
а я бессилен, жалкий, нищий, слабый.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан,
где всё враждой и ненавистью дышит,
и где никто и никого не слышит.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан
на тот простор, где мёдом пахнут травы,
где свежим ветром полнятся дубравы.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл... Кто даст ему ответ?
Толпа его стеснила, сжала, смяла,
и на майдане замертво упал он
и не узнал, что поля больше нет.

Жизнь
Снится мне сон: вижу солнце и поле,
пойменный луг и стога на лугу.
Радость, простор, бесконечная воля…
Я, молодая, куда-то бегу.

Как всё привычно, и как всё знакомо!
Хлопает платье на свежем ветру.
Запах хлебов, запах отчего дома…
Я никогда, никогда не умру.

Слышу вдали грохотание грома,
стрёкот и шум, слышу ржанье коня.
Как всё привычно, как всё мне знакомо.
Бабку хоронят. Неужто меня?

Господи Боже, но как же уныло!
Как сиротлив этот жалобный звон!
Вижу людей, вижу землю, могилу,
слышу вдали погребальный канон.

Я расцарапала дерево гроба,
я всем кричу: «Подождите пока!»
Но надо мной наметает сугробы,
рядом, в полях, замерзает река.

Бесфамильный
На полуразрушенном парапете памятника героям революции городка Горохова, состоящего из двух перпендикулярных улиц, Ленина и Урицкого, и базарной площади со старинными торговыми рядами, сидел оборванец в дырявом и потёртом буром плаще и что-то рассказывал толпившимся вокруг него немногочисленным пенсионерам.

Из проезжавшей мимо, тихим ходом, патрульной машины вышли двое полицейских — молодой Серёга и пожилой Селиваныч.

Растолкав кучку пенсионеров локтями, он подошёл к памятнику. Зная крутой нрав Селиваныча, старики и старухи засеменили в разные стороны.

— Это что за незаконное сборище? — спросил Селиваныч оборванца. — Чего ты там бормочешь?

— Блаженны миротворцы, ибо их есть Царство небесное, — ответил он.

— Это какие такие миротворцы? — грозно нахмурился Селиваныч. — Пацифист, что ли? Агитатор?

— Не, погодите, — вмешался Серёга. — Миротворцы — это же мы. Значит, он за наших.

— Все наши выступают на санкционированных митингах, — резонно возразил Селиваныч и вынул из нагрудного кармана засаленный блокнот. — Имя? — спросил он, грозно воззрившись на оборванца.

— Иисус.

— Я же говорю, нерусский, — ответил Селиваныч, обращаясь к Серёге. — Фамилия?

Бродяга пожал плечами.

— Во даёт, — возмутился Селиваныч. — Бесфамильный он. А отчество-то хоть есть?

Странник подумал и ответил:

— Ну, можно сказать, Иосифович.

— Я же говорю, жид, меня не обманешь. От них, Серёга, вся порча, от жидов и интеллигентов. Был тут у нас один, программист из Москвы, Борис Маркович, домик тут снял, думал, его не вычислят. Но я как услышал, что он «Эхо Москвы» слушает, так вышиб дверь и выбил ему два зуба. Так что теперь у нас снова всё тихо: Маркович на следующий день уехал, а «Эхо» это поганое закрыли. Теперь у нас остались одни патриоты, все одобряют и поддерживают.

— Так с этим-то что делать? В участок?

— Нет, ну его к лешему, пиши там бумаги про этого бесфамильного, посылай запросы…. Начальство за такой геморрой по головке не погладит. Знаешь что, Серёга, давай-ка мы его сплавим в соседний район, хоть в Тестово: там у меня кума живёт, давно просила приехать к ней и забрать мешок картошки, а то она пожухнет и прорастёт.

Оборванца загрузили в воронок, довезли до поворота на Тестово и высадили у дорожного указателя.

— Вот теперь он тут пущай воронам проповедует, — удовлетворённо сказал Селиваныч, и стражи правопорядка поехали дальше, к куме за картошкой.

День народного ликования
Выходя субботним утром из подъезда своей обшарпанной пятиэтажки уездного города Н., пенсионер Тимофей Кузьмич прочитал приклеенное к входной двери объявление следующего содержания:

«Завтра, в воскресенье, в 12.00, на площади перед мэрией состоится День народного ликования. Явка всех жителей с паспортами строго обязательна. Тем, кто не явится, отключат водоснабжение».

Рядом остановился сосед и ровесник Кузьмича, Пётр Иванович, направлявшийся в ближайший магазин за хлебом и пакетом «Виногора», и, пожевав губами, тоже прочитал грозное объявление.

— Как думаешь, Иваныч, идти надо? — спросил его Кузьмич.

— Пожалуй, от греха подальше. А то вдруг и впрямь воду отключат.

— Да уж, от этих сволочей всего ожидать можно, — согласился Кузьмич.

На следующий день приятели явились в указанное место. При входе на площадь, спешно огороженную железными барьерами, какая-то вертлявая девица из приезжих забрала у них паспорта и буркнула:

— Получите при выходе.

— Ну и дела, — развёл руками Тимофей Кузьмич.

— Да, брат, после обнуления они творят, чего хотят.

Посреди площади возвышалась импровизированная сцена. По ней бегал плюгавый человечек в галстуке патриотической расцветки и орал в мегафон своим подручным:

— Раздайте флаги каждому четвёртому! Уберите отсюда колясочника, он портит картинку! Камера! Почему до сих пор не установили свет? Почему так мало молодёжи и так много стариков, этого социального хлама? Изобразите на своих лицах радостные улыбки, сограждане!

Приятели-пенсионеры скривили свои беззубые рты в вымученной улыбке, больше похожей на гримасу от желудочных колик.

— Всем приготовиться! — закричал плюгавый. — Когда я махну рукой, все ритмично колышут флагами, у кого они есть, а остальные радостно скандируют: «Россия! Победа!»

Ритмичное колыхание обернулось бессистемным грохотом палок, больше напоминавшим треск валежника под копытами стада кабанов, а радостное скандирование — нестройным старческим бормотанием.

После этого началась вторая часть празднества — концерт. На сцену поднялись десять толстых мужиков с кирпичными физиономиями, опухшими от беспробудного пьянства. На одних были гимнастёрки, на других — полосатые сине-белые майки-алкоголички, что символизировало их близость как к народу, так и к десантным войскам. Пропев хорал про батяню-комбата, они нетвёрдой походкой спустились со сцены, после чего на неё поднялись школьники младших классов в пилотках и новеньких плащ-палатках. Звонкими, но нестройными детскими голосами они пропели первый куплет гимна про священную войну.

— Слушай, Кузьмич, а священная война тут при чём?

— А кто её знает? — ответил Кузьмич. — Только, чувствую, надо запасаться гречкой и сахаром. Завязывай, Иваныч, с «Виногором», перекинься на гречку, а то вон оно как…

— Не, без «Виногора» никак нельзя, — отозвался приятель. — В этой стране — и без наркоза….

День народного ликования завершился. При выходе за ограждение всем участникам празднества вернули их паспорта и, в качестве подарка, выдали по коробочке слабительного.

— Это хорошо, — сказал Тимофей Кузьмич, — а то меня запоры замучили.

Иваныч остановился, надел очки и изучил надпись на коробке.

— Ёлки! — воскликнул он. — Так оно уже два года как просрочено. — И бросил коробку в грязную лужу, которых в городе Н. было великое множество.

Кузьмич последовал его примеру.

Водоснабжение ни у кого не отключали. На следующий день трубы лопнули сами собой, потому что их никто не ремонтировал со времён святого и славного пришествия Михаила Сергеевича.

Урок патриотизма
—Дети, тихо! — Марья Ивановна постучала указкой по столу. — Сейчас вместо рисования мы проведём урок патриотизма.

— У-у-у! — недовольно загудел класс.

— Указание сверху. — Острием указки Марья Ивановна указала в потолок. — Сегодня мы поговорим о нашей миротворческой спецоперации.

— Надоело, — подал голос Петя Башмаков. — У меня бабка целыми днями эту туфту слушает.

При слове «туфта» Марья Ивановна нервно сглотнула слюну, но продолжила: — А ты знаешь, Башмаков, как на Украине лютуют националисты?

— Ну и как? — Башмаков, пожевав жвачку, выдул изо рта огромный резиновый пузырь.

Марья Ивановна решила, чтобы не срываться, не отвлекаться на замечания и ответила: — Мальчика в трусиках распяли.

Башмаков заржал и парировал: — Ну и как звали того мальчика? Как его фамилия?

Марья Ивановна покраснела: этого им на политзанятиях завуч не говорила.

— А ещё националисты проводят шествия с портретами одного нехорошего дядьки, который считал, что Украина — превыше всего.

— Ну и что? — подал голос хорошист Лямкин. — У нас тоже проводят шествия с портретами одного нехорошего усатого дядьки, который считал, что русская культура — самая лучшая, а русский народ — старший брат. Какой в этом криминал?

— Но они же проводят свои шествия с факелами! — в отчаянии закричала Марья Ивановна.

— А у нас попы проводят крестные ходы с толстыми свечками, — не унимался Лямкин. — Какая разница? И там, и там — открытый огонь.

— Лямкин! — Марья Ивановна постучала указкой по столу. — Оскорбляешь чувства верующих.

— Ну и кто тут верующий? — спросил Лямкин.

— Сёма Рубинчик, — подал голос кляузник Тараканов. — Его отец по субботам в синагогу водит.

— Ну, это не считается, — отмахнулся Лямкин.

— Тише, дети, без дискуссий. — Марья Ивановна опять постучала указкой. — Всё внимание на доску.

На доске были развешаны увеличенные фотографии разрушенных домов.

— Вот что творят украинские нелюди, — сказала Марья Ивановна. — Уничтожают своих же людей.

— Ну прям, — снова подал голос Лямкин. — Раньше же не уничтожали.

— Когда «раньше»? — спросила Марья Ивановна.

— Ну до этой вашей спецоперации, — ответил Лямкин. — До этих ваших миротворцев было всё тихо и спокойно.

Марья Ивановна побагровела.

Наконец прозвучал спасительный звонок, и дети с гиканьем выбежали из класса на свободу.

В учительской за столом понуро сидела Софья Павловна, учительница пятого класса.

— Нет, вы представьте себе, какие дураки, — сказала она, увидев коллегу. — Я им говорю: «Давайте повторим таблицу умножения», а они мне: «А на фига? В Интернете всё есть».

— Зато мои слишком умные, — вздохнула Марья Ивановна. — С такими того и гляди под статью попадёшь. Прямо хоть из школы уходи.

Новый Лебядкин
***

Фошизды держат Мариуполь.
Позор фошиздам и врагам!
Тем, кто не любит наших мудрых
вождей, — тому и стыд, и срам!
Тому — позор и заточенье,
клеймо и суд, штраф и тюрьма!
А тем, кто славит наши Силы, —
тому и денег, и ума
даёт и Бог, дают и власти,
освобождая от напастей!

***

Да здравствует могучий, славный
богатый нефтью наш Союз!
Я, гражданин своей Державы,
уж ни черта тут не боюсь!
Меня уволили с работы,
мне дали в зубы, смяли нос.
Меня преследуют заботы,
и мучает меня понос.
Но я и горд, и я доволен
моей судьбиною вполне.
Мы разбомбили сто заводов
И победим хохлов в войне!

***

Мой скудный мозг забит соломой,
в моей душе сплошная тьма,
но я люблю мою Отчизну,
от президента без ума!
Люблю я наших всех министров,
люблю Росатом и Газпром!
И, гордый этою любовью,
я квашу пиво за столом.
Люблю Андрееву я Катю
и пропаганду, и кино,
моей счастливою улыбкой
мир озаряя заодно.
Сижу один в пустой квартире
я без детей и без жены.
Зато живу в свободном мире,
приветствуя разгар войны!

***

Фошизды мальчика распяли,
убили девочку в подвале,
потом свезли их в Бабий Яр
и там устроили пожар.
Фошизды мира, трепещите!
Мы приготовились к защите,
и к нам спешат на помощь горцы
с большим кинжалом миротворцев.
Спешат сирийцы и афганцы
(они все — наши, хоть поганцы).
Их мусульманский славный меч
снесёт хохлам все бошки с плеч!
Тогда великая держава
распространится уж на славу!

Голуби мира
— Алё, это миротворцы?

— А чего надо?

— Я по рекомендации.

— От кого? А, ну да... Так какие проблемы?

— Береговая линия. Желательно всё северное побережье. И километров на двести вглубь.

— Ну, это вам встанет в копеечку.

— Ничего, у нашего патриотического населения ещё полны кубышки. Вон сколько гречки и туалетной бумаги накупили, просто ужас! Его доить — как два пальца... Да мы и не корысти ради. У нас освободительная миссия. Слыхали, как националисты у них там... на береговой линии... лютуют? Мальчика в трусиках распяли.

— Да, за мальчика отомстить надо. Слезинка ребёнка же.

— Это святое! Да мало того: фашисты, форменные фашисты! На нашем языке не говорят, всё на своём, на собачьем. А у них и языка-то, оказывается, нет; так один учёный по телеку сказал... Одним словом, хотелось бы заказать операцию по денацификации.

— Танковая колонна «Голуби мира» подойдёт?

— Да, отлично, только вы её повеселее там раскрасьте — солнышками там разными, цветочками, котиками.

— Ну, это добра у нас сколько угодно. Так счёт присылать?

— Да, ради мира мы ничего не пожалеем. Не оставим и камня на камне.

Россиянки и их икона стиля
Об уровне эстетического развития народа можно судить по тому, кто является его, так сказать, кумирами, по тому, кто его представляет. Например, образ Италии воплотила Софи Лорен с её непередаваемым сочетанием красоты, нежности, смелости, простоты и, одновременно, изысканнейшего стиля.

Образ России — вечная хабалка Алла Пугачёва. Но почему же она в своё время приобрела такую популярность и почему жизнь этой дурно воспитанной и лишённой всякого вкуса женщины до сих пор так волнует россиян, преимущественно женского пола?

Очень просто: она воплотила заветный идеал массовых советских и постсоветских женщин. А почему? — Потому что они представлены не такими достойными, как героини Софи Лорен, дамами, а безродными, но наглыми хабалками — продавщицами магазинов, мелкими чиновницами, орущими на посетителей, бабами с сумками, с жуткими начёсами, но с огромным самомнением и вечным «вас здесь не стояло». Пугачёву полюбила наша коллективная хабалка за то, что она — своими лохмами, своими балахонами, своим ором — воплотила её, хабалки, коллективный идеал. Пугачёва отличается от женщины «вас тут не стояло» только богатством и известностью — и потому ничтожные подробности этой ничтожной жизни, протекающей в самом безвкусном на земле доме, так волнуют наших женщин.

Представляю, что будет твориться на похоронах Аллы Борисовны — ад и Израиль: у россиянок отнимут их икону стиля, и они истинно осиротеют.

Коммерческое ликование
Россиянин — существо социально и психологически недоразвитое. Больше всего он боится остаться наедине с самим собой и понять, что нужно ему, лично ему, и для чего он живёт, или, как говорил блаженный Августин, обращаясь к Богу: «Вынь меня из-за спины моей». «Спина» россиянина — это набор бессмысленных ритуалов и псевдоценностей, якобы разделяемых сообща, хотя общество разделено настолько, что на самом деле ничто никого не объединяет, а в семье — особенно.

Любой «фальшивый праздник, коммерческое ликование под руководством телевидения» (Бернадетт Пиказо) для него, несомненно, предпочтительней любой неприглядной, но подлинности.

Без абсурдных в своей бессмысленности ритуалов россиянин — как голый. Он строгает салаты и зырит «Огоньки» с опостылевшими глянцевыми старухами не потому, что ему это нравится и приносит хоть каплю веселья, а только потому, что так «делают все». Кто — «все»? Как индивидуалист, никому не нужная молекула, болтающаяся в социуме, может равняться на «всех», которые ему никто? И, тем не менее, он равняется, чтобы занять себя хоть чем-нибудь, потому что если он выйдет из-за собственной спины, то это будет для него такой ужас, такой ужас, и предстоянию перед самим собой он, несомненно, предпочтёт пожизненный ад любого коллективного гадюшника, любого совместного абсурда, похищающего и разрушающего жизнь.

Новогоднее поздравление друга народа
Дорогие россияне!

В этом году вы (вы, а не мы) жили хуевато, но вы пережили эти временные трудности. Да, свирепствовал ковид, но в этом виноваты не мы, а вирус, а какой спрос с бактерии? Зато мы с ним боролись невиданными темпами. Да, многие пенсионеры досрочно сыграли в ящик, туда им и дорога, зато мы сэкономили на пенсиях этим досрочным покойникам такие деньги, что вы и представить себе не можете. Кроме того, многие погибли в битвах за парковочные места, но, дорогие россияне, жизнь, сама жизнь направляет нас на путь здорового образа жизни. Бегайте трусцой, катайтесь на велосипедах, для вас созданы все условия, а тем более сейчас, когда безработица шествует по стране невиданными темпами. Да, в нашей экономике отмечались отдельные временные трудности. Некоторые, например, жалуются на дороговизну продуктов. Но, дорогие друзья, положа руку на сердце, разве ж это продукты? Это произведения не пищевой, а химической промышленности. Так зачем же вы тратите деньги, чтобы ими травиться? Голодать, как уверяют врачи и попы, очень полезно. Поголодали, вдохнули полной грудью отравленный воздух и крутите себе педали! Но самое главное — носить маски, это залог всего! Да, некоторые не меняют их месяцами, но это не суть важно, потому что главное — законопослушание.

В общем, дорогие россияне, от души желаю вам новогоднего веселья! Надеюсь, что наряды полиции будут выезжать к вам в эти прекрасные праздники всё чаще и чаще, и, протрезвев, вы обнаружите, что судебные следователи списали с ваших счетов все деньги в качестве штрафа за дебоширство, но в этом, дорогие россияне, вы, честно говоря, сами виноваты.

Словом, желаем вам нового счастья.

И мы уж постараемся, чтобы в следующем году его у вас было больше, чем в уходящем.

Чмоки-чмок.

Ваш великий кормчий и его друзья, кормчий вашей просранной (вы уж извините) жизни.

Кака така любовь?
Думаю, нет человека, который не любил бы фильм «Любовь и голуби». Да, режиссёрская и актёрская работа выше всех похвал, и, тем не менее, в самой концепции этого фильма есть своя червоточинка.

Так кого и к кому здесь любовь? Казалось бы, ясно: деревенских супругов, заезженных бытом, работой и хлопотами настолько, что бедолага-мужик спьяну завязал нелепый курортный роман, но потом покаялся, и любовь между мужем и женой вспыхнула с новой силой.

Словом, это такая же сказка, как и «Москва слезам не верит». В такой хэппи-энд хочет верить массовый обыватель (представленный, в значительной степени, жёнами гулящих, но отнюдь не кающихся мужей), и Меньшов со своим простодушием идёт навстречу его чаяниям.

Давайте посмотрим. Когда Вася Кузякин ненадолго поселяется в квартире трагикомической Рисы-писы, его жена Надежда впадает в депрессию, говорит, что без своего Васи она не может жить, как без воздуха, и едва ли не умирает от тоски.

Ой ли? Да без Васи ли она не может жить или просто без обобщённого мужика-подкаблучника, который помогает по хозяйству, спит с ней в одной кровати и т.д.? Ответ: без обобщённого мужика, с которым она просто обросла общими детьми и хозяйством, что для деревенского жителя очень много.

Потому что если бы Надюха любила конкретного Васю, то она бы изначально понимала, что значат для него голуби. А голуби для него — и отдушина, и гипотетический полёт, и поэзия, которая придаёт смысл убогой приземлённой жизни. Надежда же этого не понимает. Более того: она этих голубей просто ненавидит: они гадят, занимают место, требуют расходов. И она бы с удовольствием им «бошки поотрубала».

А какая это любовь, если ты не только не видишь в своём супруге самого заветного, но и прямо-таки ненавидишь его как фактор, отвлекающий от прополки картошки и кормления поросёнка?

Потому-то, собственно, Вася и потянулся к нелепой Раисе Захаровне, что она с ним разговаривала. Да, о всякой ерунде, о гуманоидах и целителях, но разговаривала. А Надюха не разговаривала. «Поди туда, поди сюда, накорми поросёнка» — разве это разговор?

Так кого же любит Вася Кузякин? — Свою младшую дочь Олю с её смешными рыжими косичками. Почему? — Потому что Оля тоже любит голубей (символ поэзии и полёта, как мы выяснили). Так что, по ходу, Вася возвращается не к Надюхе, а к дочке — единственной живой душе в этом паноптикуме бессмысленной и беспощадной русской жизни, но… Меньшов не был бы Меньшовым, если бы он и здесь не завершил фильм чисто сказочным финалом, когда даже отупевшая от быта и скандалов Надюха наконец-то поднимает глаза к небу и следит за полётом голубей.

А дальше, за кадром, продолжится всё та же история: «Поди туда, поди сюда. Вот, ребёнок родился, а ты, паразит, даже коляску не можешь купить, вот я бошки-то твоим голубям поотрубаю». Оля вырастает и уезжает в город из этого русского ада, никаких путёвок в санаторий для излечения «органов движения» больше не предвидится, и Кузякину остаётся одна радость — пить пиво на пристани и медлить с возвращением в тот дом, который висит на нём, как кандалы.

И в котором его так «любят».

Вася Комолов может добиться всего
Слушая никогда не прекращающийся, как поток сточных вод из коллектора, монолог Васи Комолова, никто бы не подумал, что когда-то он получил высшее гуманитарное образование. Впрочем, он получил его по чистой случайности, несмотря на свою закоренелую неграмотность, так и не преодолённую: в том году по вузу вышел приказ принимать на филфак больше мальчиков, и Васю приняли, закрыв глаза на всё, кроме его пола.

От разговоров о религии, философии, истории и той же литературе его плющит так, что его глаза сразу же непроизвольно закрываются, как у дохлой курицы. От просьбы почитать хотя бы Стендаля с ним приключается родимчик, зато весь свой выходной, с утра до вечера, Вася, как подросток, может смотреть бесконечного «Человека-паука».

Жизненная философия Васи сводится к присказке «В жизни можно добиться всего, если не надрываться».

Он и не надрывается. Плывёт по течению, как все, с соответствующим результатом, то есть нулевым. Когда Васю спрашивают, для чего он живёт и что от него останется, он недовольно морщит свой лоб, говорит: «Не грузи ерундой» и возвращается к «Человеку-пауку».

И так живёт вся духоносная, как нас уверяют, Россия.

Ежегодное поклонение идолу бессмысленности
В очередной раз услышав традиционное: «Поздравляю с новым годом», хочется ответить словами мальчика Серёжи из классического фильма: «Дядя, а вы дурак?» С чем, с какими достижениями люди, по этому поводу, поздравляют друг друга? Разве они трудились головой, руками или хотя бы другими органами, чтобы принимать поздравления и их раздавать? Да и с чем поздравление-то? С тем, что жизни остаётся всё меньше, и она становится ещё тяжелее и бессмысленней? Какого такого «нового счастья» ждут испитые, истаскавшиеся, проворовавшиеся люди, в беспутной жизни которых не было ни одного дня правды?

«Ну, это традиция», — могут ответить.

Традиция чего? — Того, что по политическим причинам низвели Рождество до состояния частного праздника (что, я считаю, правильно), заменив его этим суррогатом? Того, что по совершенно надуманному, чисто символическому поводу людям в своё время дали пару лишних выходных дней, чтобы отдохнуть от тяжёлых трудовых будней?

Да, но почему до сих пор прожжённые, не верящие ни во что, кроме денег, люди с религиозной надеждой считают удары курантов, будто и впрямь надеясь, что последний удар сделает их молодыми, чистыми, счастливыми и богатыми?

Длинные новогодние каникулы люди используют в основном для непрерывного пьянства и бессмысленного обжорства, для колоссальных семейных скандалов с членовредительством, для нестерпимой пушечной канонады, от которой не укрыться нигде.

Чёрт с ними; люди тупы и неисправимы, и их исчезновения из книги жизни, в связи с алкогольным отравлением, никто и не заметит. А если заметит, то с явной, но не афишируемой радостью наследника: «Как хорошо, никчёмный папа, что ты так вовремя сдох, освободив для меня квадратные аршины».

Вот вам и весь «праздник», радующий исключительно продавцов спиртного, мандаринов и ёлок.

Все же остальные идут, сколько могут, на крупные расходы, чтобы угодить своему вековечному идолу бессмысленности.

Зимние акварели
* * *

Метели, вьюги да метели…
Над лесом стелется закат.
Над прудом сумрачные ели
в огромных шапках будто спят.

За санным следом — лес дремучий,
а дальше — поле, даль, река…
И шквалом снеговые тучи
летят, летят издалека…

* * *

Ещё б январь прожить, январь…
Всё снег да снег, всё снег да вьюга.
Как будто вымерла округа.
Закат за лесом — словно гарь.

А на деревьях, во дворе,
сидят заснеженные птицы.
А жизнь всё длится, длится, длится,
как сон в тумане, на заре.

Какой дурью забивают головы юношеству!
Положительно, главная национальная идея россиянина — это безделье во всех его видах и формах. Бездельников Достоевского мы уже перечисляли, но у Толстого их количество зашкаливает настолько, что уже по одному этому понятно, почему в семнадцатом году произошла, не могла не произойти социалистическая революция, покончив, хотя бы на несколько десятилетий, с институционализированным паразитизмом целого класса. Например, из множества персонажей «Анны Карениной» работает только один человек — государственный сановник Алексей Каренин. Все остальные изнывают от безделья: мужчины, из тщеславия, загоняют лошадей на скачках или просто сибаритствуют, как Стива Облонский, женщины меняют туалеты и флиртуют на балах до тех пор, пока мужья и природа не приговаривают их к деторождению (впрочем, даже и тогда, при наличии целого штата мамок и нянек, они тоже не надрываются и, до очередной беременности, продолжают скакать на балах).

Положение Анны Карениной, в сравнении с положением содержанки Настасьи Филипповны, — завидное; как законная жена, она защищена и гражданским, и церковным правом, но, как и Настасья Филипповна, она целыми днями изнывает от скуки — ничего не читает, не пишет картин и даже не музицирует. Только чмокает хорошенького сыночка и поневоле выполняет, по требованию, супружеский долг. ВСЁ.

Разумеется, при столь пустой голове и бесконечном, бесконечно свободном, времени, которое можно было бы заполнить множеством дел интересных и полезных, её начинает тянуть на половые приключения. Муж, разумеется, глубоко уязвлён (а вы как думали?), но, проявив себя редкостным христианином, готов простить жене это мимолётное блядство при условии, чтобы она его не афишировала и поскорее пережила. Но Анна Каренина требует развода. Минуточку! По тогдашним церковным и гражданским законам развод могла инициировать только оскорблённая сторона, после чего оскорбившая сторона существенно поражалась в правах. И вот бедный Алексей Каренин вместо того, чтобы заниматься государственными делами, ведёт переговоры с крючкотворами и старыми псевдорелигиозными ханжами, склоняющими его к сомнительному мистицизму. Его жизнь сломана — как в человеческом, так и в профессиональном смысле. При этом и любовник, Вронский, вынужден уйти с военной службы и, в ненавистном ему качестве штатского человека, таскаться с истеричной дамочкой, со временем пристрастившейся к наркотикам, по заграницам. Разумеется, Анна Каренина надоедает ему хуже горькой редьки, повязав его по рукам и ногам. Но, к счастью, ей хватает ума броситься под поезд (что, разумеется, будет представлено не как самоубийство, а как несчастный случай), и все, включая её сына, чью репутацию уже не будет тяготить дурная слава матери-шалавы, с удовольствием возвращаются к своим делам, в свою привычную колею.

Да, но такой дурью уже полтора века забивают головы юношеству и позволяют наживаться поколениям кинематографистов!

Немыслимо.

Жизнь (государственная) течёт, а не капает
Больше всего в «прямых линиях» Путина, которые я смотрю лишь первые десять минут, меня удивляет крепость его мочевого пузыря, который, в таком-то возрасте, может не опорожняться в течение четырёх с лишним часов.

А это — самый надёжный критерий для выбора человека, стоящего у кормила власти: вот у него-то, как говорят в рекламе, жизнь истинно течёт, а не капает.

И потому он, безусловно, достоин.

От человека к насекомому
Чем отличается современный человек от советского? — Тем, что последний был человеком (в том числе и жестоким, злым, грубым, невежественным), а первый представляет собой предмет, который или мешает, или может представлять собой отмычку для достижения собственных целей. Человек как личность, как профессионал никого не интересует. И это даже нельзя назвать оскотиниванием, потому что скоты, как и мы, — тоже млекопитающие. Скорее речь идёт о жизни насекомых, или, точнее, тараканов, смысл существования которых — движение к источникам пищи.

И этот фарш уже невозможно провернуть назад. Распад Советского Союза — это мелочь, пустяк по сравнению с антропологической революцией, процесс развития (или деградации) которой можно проследить в том числе и по фотографиям лиц, в которых всё меньше человеческого и всё больше насекомого.

Укололся
Сеня Мешков, подросток пятнадцати лет, всегда остро нуждался в деньгах — чтобы хорошо покушать, потусоваться, купить что-нибудь абсолютно не нужное, но очень модное, подарить какой-нибудь пустячок девчонке. Он с удовольствием бросил бы школу и пошёл в официанты, но тогда бы его заели предки. Предки были людьми прижимистыми и скучными, а Сеня бурлил, просто фонтанировал молодой жизнью.

Выходя из метро, он увидел столик, за которым стояла тётка и призывала добровольцев-подростков на тестирование новой вакцины от ковида. За участие в тестировании предлагались целых пять тысяч. «А вы не гоните?» — спросил Сеня. «Государственная программа», — высокомерно ответила тётка и протянула ему красочную листовку с инструкциями.

Сене всё равно было нечего делать. Кроме того, в отличие от боязливых стариков, он уповал на свой молодой и крепкий организм, который без ущерба для здоровья переварит любую гадость.

И Сеня пошёл, куда было указано. Укололся, отмечался, отвечал по телефону на глупые вопросы, получил сертификат. И, наконец, о счастье, на его жалкую карточку капнули вожделенные пять тысяч.

Сеня летел домой, как на крыльях. У него было всё чётко распланировано: купить модные жёлтые ботинки с зелёными шнурками, навернуть целое блюдо спагетти с панчеттой в пафосном кабаке и, наконец, купить Люське коробочку с рафаэлками, после которой она непременно даст… хотя бы себя поцеловать.

— Молодой человек! — окликнул его строгий голос. — Да-да, вы, в куртке с капюшоном.

— Это худи, — гордо ответил Сеня и поднял глаза.

— Да хоть горшком назови. — Мужик с бляхой на груди вынул из кармана своей куртки какой-то блокнотик, вроде чековой книжечки. — Вы что, не в курсе? Распоряжение правительства Москвы: строго масочный режим.

— У меня перчатки. — Сеня вытянул руки.

— Перчатки не считаются, их отменили. В смысле, они не обязательны. А вот маски…

Сеня в отчаянии пощупал свой подбородок и, на всякий случай, свою тощую шею.

— Студент? — продолжил мужик.

— Школьник, — чистосердечно ответил Сеня.

— Фамилия?

— Петров, Вася Петров.

— Не гони, знаем мы вас. Или покажи карточку, или пойдём в отделение.

Сеня обречённо вытащил волшебную карточку.

— Вот, а говоришь «Петров». — Мужик приложил карточку к какому-то аппарату, и она издала предсмертный жалобный писк. — А вот тебе и квитанция от департамента здравоохранения. О вашем же здоровье, паразиты, заботимся.

На квитанции было написано: «Штраф пять тыс. руб. за несоблюд. масочн. режима в общественных местах».

Прощайте, спагетти, прощайте, жёлтые ботинки, прощай, Люська!

Государство нежно взяло юного гражданина в свои железные объятия.

Гога, он же Гоша
Может показаться, что Гога, он же Гоша из фильма «Москва слезам не верит» — это подарок для любой женщины сорок плюс: остроумный, умеренно пьющий, в меру решительный, умеющий дать сдачу хулиганам.

Однако на деле это такой «подарок», к которому, несмотря на кажущееся обаяние, лучше не приближаться на пушечный выстрел, чтобы не испортить себе остаток жизни.

К сожалению, многие женщины понимают это слишком поздно.

Давайте посмотрим. Во-первых, Гоша — явный лузер, но заносчивый лузер, находящий, благодаря хорошо подвешенной метле, «теоретическое» оправдание своему лузерству: ему-де нравится его работа подсобного рабочего на побегушках, который в НИИ мастерит — разумеется, бесплатно, из дурацкого и неприятного тщеславия — разные приборы для состоятельных и делающих большую карьеру учёных (в основном еврейского происхождения, как это явствует из пикника, на который Гоша пригласил Катерину с дочерью). В итоге учёные получают степени и, в большинстве своём, уезжают в Израиль, а дураку Гоше остаётся только воспоминание о том, как эти упакованные еврейчики хлопали его по плечу и издевательски пили за здоровье этого гоя.

Да, но почему же Гоша сам не получил высшего инженерного образования, если он такой хороший изобретатель? — Потому что он ленивец, да ещё и заносчивый ленивец, в своё оправдание ссылающийся на императора, который удалился на покой, чтобы выращивать капусту. Да, но прежде он был императором!

Гоша же прежде был никем — и никем и останется.

Почему Катерина, мать-одиночка, работала и училась, заслуженно доросла до должности директора фабрики, получила звание депутата, приобрела машину, прекрасную квартиру в отличном доме, следит за образованием дочери, а вечно гордый Гоша, неудачник-самоучка, прозябает в проходной комнате коммуналки?

Потому что Гоша трус и лентяй; ему ничего не нужно, кроме самомнения на пустом месте и издевательских похлопываний по плечу еврейских академиков.

Однако при таких жалких итогах он имеет наглость покрикивать на успешную и практически не знакомую ему женщину, требуя от неё повиновения на основании того, что он мужчина.

Странное основание. В чём оно? В наличии члена? Так он его не приобрёл своими трудами (как можно было бы приобрести, своими трудами, хорошую профессию и достаток), а случайным образом получил ещё в эмбриональном состоянии.

Однако, услышав этот «убийственный» аргумент, Катерина, эта советская self-made, мгновенно затыкается и кивает головой. Да, он мужчина. Но какой? Который развёлся с предыдущей женой только потому, что она хорошо зарабатывала? А почему она хорошо зарабатывала? Наверное, потому, что, в отличие от Гоши, получила, своими усилиями, хорошую профессию.

С Катериной Гога, он же Гоша, будет вести себя умнее, то есть жить, так сказать, благородным альфонсом — жить в квартире, заработанной трудами женщины, хорошо питаться, спать на мягком диване, а не на продавленной койке и «ходить на работу» из одного патологического удовольствия чувствовать себя человеком-«нужником», который готов хоть к пчёлам в улей, лишь бы только в коллектив, и при этом, придя домой, в чужую, по сути, квартиру, каждый вечер ебать бедной Катерине мозги на предмет того, что он мужчина. Ну, может, ещё какой-нибудь гвоздь вобьёт или раз в месяц кинет палку.

Ну и чем он лучше тщеславного проходимца-телевизионщика, двадцать лет назад бросившего молодую женщину беременной? Те же яйца, вид сбоку.

«Москва слезам не верит» — очень мачистский, по сути, фильм, пропагандирующий ту якобы традиционную ценность, что женщина без мужа неполноценна, каким бы альфонсом, обормотом, неудачником, пьяницей этот муж ни был.

«Одинокая женщина — это неприлично», как чеканила героиня Мордюковой в «Родне» (своей же судьбой, кстати, опровергая этот тезис). Неприлично поступать неприлично, делать зло другим людям.

Всё остальное — прилично.

Зато неприлично, в возрасте сорок плюс, уже вырастив детей, взваливать на себя такой чемодан без ручки, как Гоша и ему подобные.

Но для чего? Чтобы слушать истории про императора, который на пенсии выращивает капусту? Чтобы содержать закомплексованного инфантила, который быстро привыкает к комфортной обстановке, завоёванной чужими трудами? Для чего?

Катерина этого пока не понимает, потому что наивно полагает, что умеренный секс в своей квартире и на своих простынях лучше такого же умеренного, но в чужой квартире и с чужим мужем.

Но, как говорится, оба хуже.

К сожалению, Меньшов не снял продолжения своего фильма, а напрасно: оно бы избавило от вредной иллюзии, что в сорок лет жизнь (половая) только начинается, и показало бы, что, как можно скорее избавившись от Гоши, Катерина перестала бы засирать свою умную голову вредными иллюзиями и сосредоточилась на реальной жизни, в которой нет никаких алых парусов, но которая, к сожалению, напичкана «благородными» проходимцами, готовыми сесть на любую женскую шею.