rene_spb

Твой дом хорош теплом и светом.
Когда ты заворачиваешь во двор и каждый раз всматриваешься, а горит ли в окнах свет?
И когда он горит, уже не хочется сидеть в машине, бесцельно слушать музыку. Нужно подняться, отпереть дверь, погрузиться в тепло дома. Тут кот. Тут музыка. Тут полно запахов.
Может быть пыльно, может быть неубранно. Но здесь все твое, тут тебя ждут.

И довольно хуево, когда в окнах перестает гореть свет по вечерам.

Есть люди, которые как будто бы бессмертные.
В сердцах других - они непотопляемые и вечные.
Я верил, что Петя - он такой.

Командир четвертой бригады Народной милиции Луганской Народной Республики - Петр Аркадьевич Бирюков. Он же "Аркадьич". Учитель, командир, и близкий друг. Настоящий коммунист, командующий, интеллектуал, руководитель и немножко писатель.
Мы дружили почти два десятилетия, и мне довелось знать его не только в военное время, а еще тогда, когда он возглавлял геодезические партии на Севере. Были совместные дела. Были проекты. Были радости и разочарования. Были встречи и расставания. Уходили в Закат наши друзья и товарищи. Были споры и бесконечные разговоры.

И он был как будто бы бессмертен.

Воин, созидатель и человек с большой буквы. Из тех людей, по которым плачет их Родина. Искренний, правдивый, несломленный.

Сегодня, Петр стал воистину бессмертным.
Вот только эти тоненькие ниточки ведущие от сердца к сердцу оборвались вместе с его стуком.

Я никогда не забуду твой голос, батенька.
И мы не договорили.

Есть люди.
А есть те, кто остаются бессмертными в веках.

Прощай arpitt

За Академией художеств я притормозил на светофоре. Еще оттуда я разглядел этого человека, но не сразу понял, что с ним не так. Он стоял чуть дальше по Университетской набережной перед странным памятником, установленным всего несколько лет назад. Стоял совершенно без движений. Загорелся зеленый и я, проехав еще немного, остановился уже на следующем светофоре практически поравнявшись с этим парнем. Что-то в его образе привлекало взгляд. Короткие вьющиеся волосы с сединой, темно синяя кожанка из-под которой торчал капюшон балахона. Напряженная, застывшая фигура. Никакого движения. Казалось, будто он примерз к месту, рассматривая памятник.
Приемник переключил песню. После гитарного проигрыша запел Городницкий:

В краю где суровые зимы и зелень болотной травы,
Дворец архитектор Трезини поставил у края Невы.

Светофор выдал зеленый, я перескочил перекресток, вывернул руль и резко остановился у обочины. Заглушил двигатель. Хлопок двери, щелчок замков, поворот головы. Поток машин, яркое утреннее солнце, редкие люди буднего дня, спешащие по своим делам. Благовещенский мост, чуть дальше сфинксы, памятник.
Памятник. Иди.
Я сделал несколько шагов. Фигуры напротив не было. Нужно было спешить, странная тревога не отпускала меня. Загорелся зеленый свет, и я шагнул на пешеходный переход.

То ливень балтийский внезапен,
То ветер сибирский жесток.
Полдюжины окон на Запад,
Полдюжины - на Восток.

Был вечер воскресного дня.
Легкие сумерки опускались на Елагин остров. Оплетали паутиной, которую раздирали птичьи трели. Волшебное время, когда основной поток людей уже схлынул, оставив Центральный парк культуры и отдыха на разграбление бегунам-спортсменам, пенсионеркам-наседками, сидящими на скамеечках в вековечном обсуждении нескончаемых проблем, редким девушкам с книжками в руках, да небольшим компаниям, еще тайком недопившим то, что в парках употреблять не очень-то и можно.
Я обходил дворец. Неожиданный порыв ветра сорвал с черемухи облако лепестков и крупными снежинками выбелил узкую дорожку. Я поежился, провел руками по волосам стряхивая неожиданное украшение.
- Красиво. Люблю весну! – Густой голос со странным акцентом произнес буквально над ухом.
Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет за пятьдесят, эксцентричного вида. Длинные, вьющиеся волосы как у любителя хэви-металла, выразительное, слегка отталкивающее лицо с острым носом, высокие почти женские брови. Шуба.
Я не поверил глазам и присмотрелся. На нём действительно была шуба. Петербургская весна она обманчива. Но это, пожалуй было слишком даже здесь.
- Андрей. – Протянул мне руку незнакомец. И чуть запнувшись добавил. – Андрей Якимович.
- Сергей, - Ответил я и пожал массивную ладонь. Отчество решил не добавлять. Незнакомец был значительно старше.
- Ну и что, Сережа, - Не делая перерыва продолжил новый знакомый, - Нравится тебе здесь гулять? Ты глянь, будто снегом засыпало, - Указал он пальцем на дорожку.
- Так блин. Весна, хорошо же. – Скороговоркой будто оправдываясь ответил я.
- Весна… - Задумчиво повторил Андрей Якимович. – Только весной и гуляю, да. Ну а Елагин как? – Он размашисто махнул рукой в сторону дворца. Я заметил на плечах что-то белое.
- Хорош. Подсветка рулит. – Отметил я.
- Подсветка? – Брезгливо выпятив губу переспросил Андрей и не дожидаясь ответа продолжил чеканя слова:
- Зрительная цельность! Ясность и лаконичность пропорций! Он художник, а не архитектор, Антонио!
- Сергей, - Поправил я его слегка опешив.
- Антонио, - Рассердился собеседник. – Антонио Кваренги из Бергамо! О, да что ты вообще знаешь? Ну вот ты знаешь, что под нами подземный ход?
Я внезапно вспомнил про городских сумасшедших и недоверчиво приподнял бровь.
- Росси же, Карл! И какой еще ход?
- Росси потом, сначала Антонио! – Парировал Андрей Якимович. – А ход тайный. Масонский. При Калиостро еще прорыли.
- Какого еще Калиостро? Мага что-ли? Ун моменто?
- Ну да, мага. Гишпанца. Они все тут масонами были. И Елагин, и Калиостро полковник и Феникс, пока его Катерина не погнала. Они и ход прорыли под павильоном Пристань. Камень искали философский, обряды проводили.
- А вы откуда это знаете? – Поинтересовался я.
- Помню! – Сердито обрезал Андрей. – Всё помню, что по весне случалось. А тут многое было.
- Юля была Самойлова. Там. - Махнул он рукой в сторону заходящего солнца, - На Стрелке жила. Николай I ее вынудил Славянку продать. Завидовал. Все с ней были. А он прогнать хотел. Так она на Стрелку Елагина приехала и весь свет с ней. Пуантом назвали.
- Что пуантом?
- Мыс назвали. Пуантом. Графиня там поселилась. Все к ней приезжать стали. Знать здесь гуляла много. Ну и Росси тоже ведь весь остров сделал. Красиво же. Салюты были.
- Ну я Самойлову помню. – Протянул я. Действительно история знаменитой графини была немного знакомой.
- Как ты можешь помнить? – Снова рассердился собеседник. – Ты и не родился еще вовсе. Кудрявый вон весь еще. Хоть и седой уже, а молод больно. Вот я все помню. Сталина помню. Он тут с Кировым охотился. Уток стреляли. Тоже по весне.
К моменту Сталина я точно понял, что имею дело с сумасшедшим и решил отступать. Тихо и не провоцируя. – А еще что помните?
- Кино снимали. Вон там на дереве Крючков, Меркурьев и Кострица этот еще сосиски ели и микстуру. Да кого тут только не было! Вон на лугу тройка перевернулась лет двадцать назад. Но то еще зима была. Тоже кино снимали. А там ложбинка на лугу, ближе к деревьям. Ну сани и вылетели.
- Но дворец-то ты глянь, парит, парит! Будто взлетит сейчас! Не мой кораблик пузатый, не мой. – Будто бы в сердцах прибавил он.
Я обернулся, не желая встречаться взглядом со странным знакомым и стал рассматривать дворец. Действительно было в нем что-то и легкое и таинственное. И он без сомнений будто бы немножечко парил. Я подумал, что для масонов место больно жизнерадостное. А, впрочем, кто их этих масонов знает. Да и подсветка здесь недавно.
Когда я обернулся, Андрея Якимовича рядом не было. Ушел он неслышно, как и появился.
- Другую жертву ищет, попокладистей, - Подумал я и шагнул на черемуховый снег. Показался яркий и тонкий, как согнутая спица месяц. Вечерело. Парк приближался к закрытию. За кустами удаляющийся голос напевал знакомые с детства строки:

Земные кончаются тропы у серых морей на краю.
То Азия здесь, то Европа диктуют погоду свою:
То ливень балтийский внезапен, то ветер сибирский жесток.
Полдюжины окон на Запад, полдюжины - на Восток.

Утром был понедельник. Одеяло в сторону. Чистить зубы. Кофе в термокружку. Балахон, джинсы, кожанка на плечи. Машина, пробки, Тучков мост, Университетская набережная. Академия художеств и светофор.

Я подошел к памятнику.
Никогда не случалось его видеть так близко. Я замер. Знакомая шуба. Голубиный помет белеет на плечах. Сердце стало замедлять свой ход и в ушах зазвенело. Звуки улицы доносились как сквозь плотную вату. Я медленно, очень медленно поднял взгляд выше.
Длинные кудрявые волосы спадают на плечи. Острый нос на слегка недовольном лице. Внимательные и неживые глаза. Он видел. Он все видел. А я, проваливаясь в никуда все вглядывался в неживой лик и слушал, как за спиной снова и снова останавливается на светофоре одна и та же машина из которой всё звучит и звучит бесконечный Городницкий:

Не в этой ли самой связи мы вот так с той поры и живем,
Как нам архитектор Трезини поставил сей каменный дом?

رينيه

P.S. Очередная "домашка" с литературных курсов.

( Пояснение к текстуCollapse )

Коричневая, деревянная скамейка со спинкой, на черных кованных ножках как дань временной лофтовой моде. Позади серые, еще утомленные зимней спячкой деревья, но уже с пробивающимися почками, набухающими, слегка зеленоватыми и останавливающими взгляд. Редкими зубчиками старинной изломанной расчески из антикварного магазина пробивается весенняя трава. Еще нежная и тонкая, но с неутомимой волей рвущаяся навстречу свету и почти не гнущаяся под холодным ветром с реки.
А спереди гулянье цвета. Видится, будто над забором небольшого японского дворика на ветвях блестит и переливается оттенками ставший привычным за длинную зиму снег. Но это солнечные лучи пронзают ветви сакуры, яблонь и магнолий и заставляют их сиять колдовскими фиалами из чудесных сказок на фоне мрачных утёсов городских зданий, застывших позади. Можно пригнуть к себе густую ветвь, провести рукой, собрать этот чудный снег в ладонь и слепив комок запустить в толпу людей. Но неожиданно видишь, как по тонкой ветке важно ползет шмель. И отступает виденье.

Он в черной, непроницаемо закрытой одежде. Закутан наглухо, закатан и запечатан. Поверх головы наброшен объемный, будто монашеский капюшон. Кажется, что он только что вышел из мрачных времен далёкого средневековья, из буйства инквизиции, пылающих костров, из легенд о ведьмаках, вампирах, магах и колдунах. Слегка округлый нос, короткая бородка и внимательный, цепкий взгляд. Вот откинь капюшон и блеснет выбритая тонзура. Он смотрит вдаль как будто бы перебирая невидимые чётки. И лишь три детали в его образе выдергивают нас из омута времени и западной Европы. Белоснежные кроссовки на ногах, блестящий термос рядом и деревянная масу – коробочка чашка из ошкуренного хвойного дерева. Над чашечкой дымок. Он делает глоток, чуть прищуривает глаза и откидывается на спинку скамейки. Конечно, это сакэ. Есть что-то в чёрном костюме от ниндзя, а мужчина этот погрузился в о-хами, японскую традицию созерцания цветенья сакуры. И пусть мы не на Хонсю или Хоккаидо, но в центре Петербурга сегодня действительно есть что-то островное.

Бездумная толпа, ведомая единым порывом. Людские ручейки, стекающие в реку, а затем и в буйный океан лиц вокруг ограды. Сказать бы, что это мода, но мода вещь утонченная. А здесь же стар и млад с наскока, наперегонки, а иногда и отпихивая друг друга, злобной, безликой массой устремляются к деревьям и, притягивая ветки, стараются придать лицам осмысленные выражения, и без перерыва делают снимки. «Куда несётесь вы, безумные? Вопите, лица перекошены»? И если выдать им сейчас мечи, пращи да еще копья, то может выйти в центре города весьма серьезная потеха. И вот уже почти бои развернулись вокруг японского дворика, посреди мирного и весеннего ботанического сада. Массы валят на приступ деревянных ограждений. Злыми орангутанами цепляются люди за деревья. Мамаши в дородных телесах посредь толпы таранным способом прошибают тракт для своих чад, маленькими и кривляющимися гоблинами скачущих позади. И уже не кажется теперь таким уж странным тот одинокий черный силуэт застывший на другом конце поляны и молчаливый самурай перед последним боем, пригубивший масу теплого сакэ.

رينيه

Когда до места оставалось километров десять, Ромыч предложил притормозить. По дороге он выпил пару банок пива, и видимо уже не мог терпеть. Я остановился в лесу у дорожного указателя развилки и дождался его возвращения.
- Ну всё, Макс. Дело сделано. Можно ехать! – Торжественно сообщил он мне садясь в машину, таким голосом как будто действительно совершил что-то героическое.
- Ну тут до Димона уже недалеко. Небось загорелый после своей Африки.
- Африки… - Почти мечтательно пробормотал я. – Хотелось бы знать, как оно там работается.
- Ну так и двигай, давай! – С видом Папы Римского произнес Роман и сложив два пальца припечатал что-то на латыни.
Я пожал плечами и дал газ.
Косая калитка висела между двумя высокими столбами, увенчанными подобием арки. На своде разместилась пошлая с моей точки зрения надпись «Welcome to Hell». Раньше такого тут не было. Я присмотрелся. Её определенно заботливо выжигали на фигурно выпиленном куске фанеры. От дождя и снега арка была заботливо прикрыта небольшим навесом. Над крыльцом небольшого бревенчатого дома, характерного для сёл средней полосы России слабо трепыхался так называемый флаг конфедератов, на деле же знамя Теннессийской армии, ну да и чёрт-то с ними, с этими подробностями. Я кивнул Роману.
- Ну что, пойдем, проведаем Димасика?
- Угу, - Кивнул он. И толкнул калитку.
Давненько я не бывал у Димы на даче. Лет уже, наверное, пять или шесть. Место было когда-то хорошо знакомым, я любил сюда заезжать как по поводу, так и без. Задворки Валдая, в стороне от трассы. Грунтовая дорога, лес, небольшая речка неподалеку. Настоящий медвежий угол. И здесь всегда было очень душевно провести пару выходных. Пока «Товарищ Генерал» не начал пропадать в командировках.
Мы зашли. Участок был сильно подзапущен. Трава скошена лишь у крыльца, дальше довольно сильно примята. От когда-то образцовых грядок и клумб с цветами, остались одни воспоминания. Метрах в пятнадцати от двери стоял мангал с прогоревшими краями. На жерди забора в хаотичном порядке были насажены пластиковые бутылки. В отдалении стояли две металлические бочки под воду. Я присмотрелся и понял, что как по бутылкам, так и по бочкам очень много стреляли. Впрочем, участь сия, похоже, не миновала и сам дом.
Рома промычал что-то неопределенное и сделал пару шагов в сторону дома.
- Господи, его что, штурмовали? – Спросил он у меня.
- Думаю, Димасик сам развлекался, - Ответил я и кивнул под ноги. На земле, прямо на тропинке валялись смятые охотничьи гильзы из-под стреляных патронов, впрочем, и металлические под калибр 5.45 тоже встречались.
- Кажется мы раньше их всегда убирали за собой.
- Ну, времена меняются, бро.
- А в дом-то зачем садить?
- Ну может он стекла хотел заменить, - Попытался отшутиться я. Однако, дело определенно попахивало нехорошо. Дом, несколько лет назад обшитый ярким сайдингом буквально кричал, что в последнее время ему было несладко. В стену явно прилетало дробью, картечью, а возможно и пулями, и прилетало не раз. Даже дверь веранды, выкрашеная в ярко-синий цвет, хранила память о нескольких «прилётах».
- Знаешь, он ведь сильно замкнутый стал. Дозвониться почти не вариант. После ЦАР, он обычно сюда приезжает, не сильно задерживаясь в городе. Торчит тут пару месяцев и снова сваливает. Хотя может уже и не в ЦАР, а в Сирию или Ливию, например. Или еще в какой-нибудь Зимбабве. Кто знает?
- Ладно, давно надо было его повидать, пусть и расскажет, что тут происходит вообще. - Ответил Роман и сплюнул под ноги. - Пойдем что-ли? – И сделал шаг.
В этот момент небольшое окошко с мутным стеклом распахнулось, оттуда высунулся ствол «калаша» и сильно осипший, но знакомый голос проревел.
- Руки за голову, обезьяны чернозадые! Mains en l'air ou nous tirons, suka! Хэнде хох!
- Димас, тормози блин! Генерал, ты там совсем с глузду слетел?! – Проорал Рома отскакивая за веранду.
Ствол проводил перемещение Ромы и сдвинулся на меня. Я сквозь зубы проматерился и поднял руки.
- Дима, ты бухаешь там что-ли? Это я Макс!
- А может ты мать Тереза, ou quoi? – Прорычал человек в окне и что-то жахнуло в мою сторону.
Кажется, еще не успев понять происходящего я на автомате успел откатиться к стене дома вне досягаемости «дружеского» огня. Из окна грохнуло еще несколько раз. Одиночными садит, - подумал я и глянул на Рому. Тот затаился за старой верандой.
- Суки, не возьмете, - Проорал из окна Дима и дал очередь.
- А дело-то дрянь. – Подумал я. – Если очередями бьет, значит боевое. Впрочем, какая разница из чего тебе прилетит в голову? С такого расстояния и из тавмата можно завалить.
Рома делал знаки руками. Я понял, что он решил обойти дом, чтобы не попасть под обстрел. В окне орали русским матом, временами срываясь на французский и арабский. Внезапно я услышал что-то про «уне бомбе и уне гранаде». Это уже было вполне понятно и без переводчика. Я со всей мочи рванул вдоль стены дома к калитке.
Три или четыре секунды? Кажется, я бежал очень медленно. Но успел заскочить за угол дома, когда сзади жахнуло так, что вроде бы из передних окон полетели стёкла. Впрочем, проверять бились они или просто дребезжали у меня не было ни времени, ни желания.
С другой стороны дома с выпученными глазами вылетел Ромыч. Глаза на выкате, рукава разодраны и кажется руки в крови.
- Тебя зацепило?
- Нет, - Буквально проорал друг. – Валим, Сеня, валим, мля!!!
И мы рванули к машине.
Километров через десять, неожиданно начало колотить. Застучали зубы. Задрожали пальцы. Стало сложно держать руль. Видимо действие адреналина подошло к концу. Я притормозил у обочины, выдохнул и посмотрел на Романа. Руки действительно были в крови.
- Ром, тебя же зацепило! Гранатой что-ли?
- Да нет же, я просто дом обегал. Там помнишь, мы Димону помогали шиповник корчевать?
- Ну.
- Ну вот плохо корчевали. Он опять разросся. А это граната что-ли была?
- Да хер его знает. Он крикнул что-то про бомбу. На арабском или на французском. Когда выучить то успел, даже английский ведь не знал. Ну короче, я понял, что дело дрянь и рванул. Что это вообще было?
Рома в ответ закрутил такую непечатную фразу, что даже я, общавшийся в силу своей юридической профессии с людьми из самых разнообразных слоев – слегка опешил.
- Макс, мля. Ты меня прости. Я тебе не сказал сразу, но не думал, что у Димасика совсем крышу сорвало. Мне его бывшая говорила, что он как в отпуск приезжает, так его этот их долбанный военный синдром крутит. Он вроде как сюда потому и уезжает, чтобы в городе не прибить никого ненароком. Пьет сутками. Оружия у него и до Сирии было дохрена. А тут еще ЧВК этот. Говорят, он тут даже пару раз с местными ментами закусился. Но те как-то быстро осознали, что к нему лучше не лезть. Или подсказал кто сверху.
Ну а я думал, что приедем, выпьем, разговорим его. В чувство приведем…
- Сука, Ромыч. Он в меня из калаша захерачил, ты с такими сюрпризами-то поаккуратнее на будущее.
- Бро, прости. Я даже представить не мог, что он тут как в крепости сидит. Блин, что они там в этой Африке делают-то, что сюда такими невменозами приезжают?
Я на секунду отвел глаза и увидел неожиданно знакомый дорожный указатель.
- Знаешь, Ромка. А я, пожалуй, не хочу об этом знать. Давай-ка двигать.
И я дал газ.

رينيه

( Разъясняю...Collapse )

Помните басню Эзопа про мальчика, который кричал "волки"? Вот трактуется эта история совершенно однозначно. Приведу чужое толкование, суть которого сводится к тому, что ложь дискредитирует человека, в результате чего в его последующие истинные утверждения не верят. Верно? Верно.
А я же поймал себя на мысли, что вся эта история у меня вызывает обратный эффект, и мои симпатии на стороне мальчика.
Мальчик кричал, что волки придут. И волки в итоге пришли. Эта история мне скорее напоминает сюжет с Вещей Кассандрой, которую Апполон наградил весьма сомнительным даром. Она тоже предупреждала о падении Трои. И Троя пала.
А ещё, я знаю некоторых людей, которые и события дня сегодняшнего предсказывали с десятилетие назад. И вот они здесь эти события.
Так что, не хочется конечно выступать против догм. Но иногда, мне кажется, что не все что взято за основу рационального мышления, является таковым.
И мальчик кричащий "волки", возможно точно знает, что волки придут. Нужно просто учиться слушать. И слышать.

Ближе к сумеркам я притормозил в небольшой деревушке Тригона где-то на половине пути из Янины в Каламбаку.
Стояла удушливая жара и Греция горела. Прочитав новости из Афин, я понял, что хочу переждать несколько дней здесь, в центральной части страны на краю Фессалийской равнины, и лучше потеряю билет на паром из Пирея до Киклад, чем окажусь в городе, окруженном огнём. Останавливаться в больших городах не хотелось, я не спеша двигался по трассе №6 и выбирал наиболее приятный посёлок. Этот мне понравился сразу. Он был небольшой, малолюдный, зацепившийся за крутой горный склон, с одной единственной улицей. Где-то внизу извивалась река, звенели колокольчиками стада, а вокруг вздымались суровые горы. Греческая провинция бедная, суровая, но бесконечно красивая во всех своих проявлениях. Повлиял на мое решение остаться широко шагающий прямо посреди улицы греческий священник, благословляющий без разбора всех, кто встречался ему на пути. Батюшка был бородат, улыбчив и в обильных телесах, на коих с достоинством возлежал огромный ортодоксальный крест. Он шагал смело и напролом, будто испанская каравелла под черными парусами промеж суетливых лодочек туземцев на Гаити. Такие мелочи как встречная машина его определенно не смущали. Я сбавил скорость, священник отмахнул свое щедрое благословение в сторону моего авто и неожиданно юркнул в небольшой трактир у дороги. «А батёк покушать не дурак», - подумалось мне. Кушать хотелось, и я решил бросить якорь.
Букинг не подвел и присоветовал мне небольшую, но уютную келью на втором этаже единственной гостиницы одноэтажного поселка. Кровать манила чистотой, телевизор на стене не работал, вай-фай пропадал каждые три минуты. Окно же со старыми слегка облезлыми ставнями смотрело строго на восток, и я понял, что по утрам стану одним из первых свидетелей, застающих солнце, поднимающееся над горами и заливающее светом долину и реку внизу.
Расправившись с заселением и разложив вещи, я пешком отправился назад в поисках той самой таверны в которой скрылся церковный служитель. Дело оказалось несложным и уже через пять минут я обрел долгожданный приют за небольшим столиком со скатертью, по местной традиции, намертво пришпиленной прищепками. Не дожидаясь официанта, роль которого исполнял единственный мужчина за барной стойкой я направился к нему.
Пока парень разбавлял водой заказанный кем-то узо, я облокотился на стойку и огляделся по сторонам. Таверна была небольшая, но несколько столов были заполнены местными. Казалось, что жители поселка приходили сюда с семьями по вечерам. За одним столом веселье шло полным ходом, где во главе восседал все тот же священник необъятных размеров, и еще парочка служителей поскромнее. Рядом сидела супружеская пара, к которой временами подбегали дети игравшие по всей территории таверны. За еще одним длинным столом, составленным из трех обычных, шла многолюдная гулянка. Видимо у десятка немолодых греков случился достойный повод что-то шумно отметить. Все было как обычно для небольшой таверны в глубинке страны. Из-за стойки доносились звуки бузуки, народ пил узо, пиво и метаксу, аппетитно пахло говядиной в горшочках, а звуки цикад с вечереющей улицы перекрывали даже музыку кафе. Белой вороной был здесь только я, иностранец бог знает какими ветрами занесенный на окраину Фессалии. Священник уже кажущийся каким-то родным запел, а его компаньоны мелодично подхватили. Я прислушался к неожиданно знакомому напеву и обмер. Пение было на непонятном греческом языке, но легло оно на знакомый мне с детства гимн СССР. Я с удивлением посмотрел на бородатого священнослужителя. Тот не прерывая пение неожиданно озорно подмигнул и ухмыльнулся себе в бороду.
Бармен, молодой грек лет тридцати пяти с черной бородкой и неожиданными славянскими глазами принял заказ и представился Георгиосом. Я лениво скользнул глазами по стойке и на секунду остановился. Во всей этой греческой повседневности ярким пятном выделялась странная фотография с двумя людьми в каких-то контейнерах, стоявшая в самом углу ближе к кассе. Рамка с фото была повернута так, что не бросалась в глаза. Я понял, что шагнул в область приватного, отвел глаза и ощущая неловкость ушел за свой столик.
Еда действительно оказалась вкусной, вместо чая я заказал лимонад. Засидевшись за книжкой до полной темноты, я чуть не переломал ноги по пути в отель.
Так потянулись дни ожидания. Утром я встречал восход солнца у окна. Затем завтракал в отеле неизменной яичницей с беконом, парой тостов и выпивал чашку кофе. Проверял новости из Афин, к которым все сильнее подступали пожары. Затем уходил бродить по склонам гор. Там можно было встретить местную живность, полюбоваться большими птицами или отыскав небольшой ручеек попить ледяной воды. Иногда я спускался вниз в долину к красивой и быстрой речке с мутной водой, у которой днем паслись стада овец. Фотографировал окрестности, воровал виноград и общался с теми из местных, кто хоть немножко понимал по-английски. По вечерам я всегда приходил за облюбованный столик в трактире Георгиоса, ужинал и зазывал его поиграть в тавли, греческую разновидность настольной игры в России называемой нардами. Несмотря на свой мрачный вид лакедемонского воина бородатый грек оказался очень говорливым. Мы частенько беседовали о политике, о традиционной музыке. Он рассказывал о том, как открыл эту таверну, про свою невесту, которая учится в Афинах, а я в свою очередь вещал о российских просторах и наших снежных зимах. Как-то раз, когда хозяин ненадолго отлучился, я снова подошел к стойке и внимательно рассмотрел ту фотографию.
Фото было простое, без какой-то высокой художественности. Горизонт завален. По желтой равнине движется грузовой поезд, притом самого локомотива не видно, лишь уходящие вдаль пустые контейнеры-вагоны. На переднем плане в отсеке пустого контейнера под перевозку зерновых, стоят два человека вглядывающиеся вдаль. Какие-то «зайцы», неожиданные пассажиры, неясно как оказавшиеся там. Небольшое озеро слева, телеграфные столбы вдоль путей и серое, низкое, буквально царапающее головы небо, столь характерное для дождливого дня в равнинной местности. Лица людей европейские и ничто в них не выдавало греческого происхождения. Я снова, как и в первый раз почти воровской походкой вернулся за столик и, дождавшись Георгиоса, кинул кости на доску с тавли.
Вечером, на пятый день пребывания в Тригоне я прочитал в новостях, что пожар вдоль Коринфского залива удалось преодолеть и путь на Афины открыт. Нужно было ехать. Я в последний раз отправился поужинать в полюбившееся мне кафе, где местные жители уже окрикивали меня по имени, признав за завсегдатая. Солнце село и на небо высыпали крупные августовские звезды, но силуэты гор еще просматривались в надвигающейся темноте. Дул теплый ветерок, принося с собою запахи пряных трав. Цикады звенели особенно сильно, как будто решили хором убедить меня остаться, а сквозь стену их звона доносились колокольцы возвращающихся из долины овец. Постепенно таверну покинули последние посетители и мы с хозяином остались одни. Он протирал сухим полотенцем стаканы за стойкой, когда я набрался смелости и подойдя указал на фотографию.
- Георгеос, а что это за фото? Это твои друзья?
Грек посмотрел сквозь бокал на свет лампы и поставил его на стойку.
- Нет, что ты. Эту фотографию просто как-то забыл один из туристов.
- И что ты в ней нашел? Почему ты хранишь ее здесь, на стойке?
- Понимаешь, русский друг, - Медленно проговорил грек. – У нас здесь нет таких железных дорог. И нет таких прекрасных полей до горизонта. И неба такого нет. Мне кажется это где-то очень далеко. Наверное, в Америке. Думаю, это Калифорния, Айова или Техас. И когда-нибудь я продам эту таверну и обязательно туда уеду.
- Я обязательно уеду. – Повторил он. И со злостью добавил. – Я терпеть не могу это унылое место.
Вечером, я шел к отелю. Луна светила так ярко, что дорогу было видно, как днем. От звезд полыхало небо. Горный воздух кружил голову, и я чувствовал себя немножко пьяным. На отдаленной вершине подсветкой озарило небольшую греческую церковь, и где-то вдали переругивались собаки. Отчаянно не хотелось покидать Тригону. На миг я вспомнил о странной фотографии из таверны Геогриоса. Обернулся, посмотрел на склоны гор, вдохнул полную грудь ночного греческого воздуха и забыл о ней, теперь уже навсегда.
Недалеко от отеля на небольшой скамейке, под фонарем, облепленным насекомыми задумавшись сидел знакомый мне священник. Рядом с ним лежала небольшая бутылка узо.
- Благослови, отче. – Неожиданно вырвалось у меня.
- Конечно, сын мой. – На чуть смазанном акцентом, но чистом русском ответил тот и отмахнул крестом сложенные лодочкой ладони. – Доброй тебе дороги.
Ранним утром я выехал из Тригоны в сторону Каламбаки и кажется, что увидел, как по склону холма поднималась к часовне знакомая фигура в черном.

رينيه



( Разъяснение...Collapse )

Консервативен я, и обычно привыкаю писать последнюю цифру в строке общепринятого летоисчисления аккурат к концу года. Теперь снова перепривыкать. Вот уже буквально через несколько часов. На замену двойки встает среднестатистическая оценка мальчика седьмых-восьмых классов средней школы по физике. Задротов не берем. И вот сейчас вполне можно озадачиться глубоко личным вопросом и оглянувшись назад поинтересоваться:
- А что это собственно было?

А было вот что. Год случился 2022 Anno Domini, 3-го десятилетия XXI века 3-го тысячелетия и третий год 20-х годов. Год был веселый как все, а, пожалуй, и веселее местами. Над миром продолжала носиться неприятная болезнь, жизни забирала все так же как прежде, но уже не столь явно. И народ попривык и события сменялись часто. Брат шел на брата, правитель на правителя. Торговля подпросела, местами власти поменялись. Тех, кто шел против воли государя и народа во всех странах, как и прежде сажали по тюрьмам, а местами и головы рубили. Казахстан потрясло, да перестало. Китайцы подпрыгнули и зависли. Королева старая почила в бозе, а принца Эндрю лишили всех титулов и прав на Высочество. В Буркина-Фасо переворот случился, а в Китае отыграли зимнюю Олимпиаду, предвестницу больших событий. В восточную Европу пришли перемены. Пришли танки, орудия много людей суровых. Расцвело небо гиацинтами, тюльпанами, грады шли каждый день, хаймерсы. По сей день идут, и вран врану глаз довыклевать не может. Ждали конца света со дня на день и каждый день, но и в этот год реки из берегов если и вышли, то лишь местами, и сильно по регламенту. Вспышки от неба до края не случилось, земля цветущая в пустыни не выгорела, пепел радиоактивный не лёг, горы не перевернулись, а звезда Полынь на головы не пала. Кто-то бежал, кто-то оставался, а иные норы рыли и бетонные укрытия.
Воевали в горах Армения с Азербайджаном, Турция с Ираком, Киргизия с Таджикистаном, и Эфиопия с Тыграем, да много кто еще, не участь всех. В разных частях света постреливали. Стреляли и убили Синздо Абэ японского, из дробовика, как дряхлеющую собаку. В Буффало стреляли, в Осло, в Париже и в Нигерии. В джихаддистов стреляли и в христиан, в военных и в мирных, машины взрывали, бомбы. Землетрясения случались, вулканы и наводнения. Все, словом как обычно, своим чередом шло, по накатанной. Спицы в колесе истории пообломанные уже, но еще держали и хоть поскрипывая, но продолжали катить уныло наши царства и государства в великое и светлое своё будущее.

А лично мне год понравился. Опыта было много. Без него ведь жизнь неинтересная и скучная.
Ездил далеко и интересно. Горы были, реки с озерами, моря и степи. Работал сначала много, а под конец и вовсе перестал. С людьми встречался и расходился. Учился много и каждый день. Сомнения были и разрешались. Проекты начинались и спорились. Шапка не горела. И время тянулось медленно-медленно, хоть и летело сломя голову вперед. Но вместе с тем, почти на месте стояло. Оглянуться назад так не год прошел, а целый век и не один. Много всего случилось. Но завершаю я его довольный и счастливый. Хотелось помолчать и вспомнить тех, кто ушел за этот год. И временами помолчать-таки случалось. Но больше нет, конечно. Характером не вышел.
Под завершение год принес несколько сюрпризов, прилично накинул как радости так и ожиданий. Вопрос quo vadis снял с повестки, дорожки теперь виднеются и тропа прямо вот под ногами уже вьется. Музыка радует, книги. Общение приносит удовольствие. Друзья, родные и люди близкие еще ближе стали.
Левел ап, прокачка всякая была. Скилы различные повысились, личностное развитие и прочая нехристь басурманская. Наставником бывал, ментором (прости господи), спикером и даже модератором. Горизонты планирования только раскачиваются нынче как подвесной мост под ураганом. Но это ничего, крепления закажем из титана. Из Китая видимо, если логистика не встанет. И пойдем спокойненько. Пока не сорвет снова.
Славный годы у меня выдался, если телевизор выключить. Как бы не трясло, есть новый опыт, много знаний и осознание, что есть вокруг свои люди. Есть друзья, коллеги. Те, на кого можно положиться и кому хочется помочь и поддержать. С кем не скучно и с кем хочется переживать и проживать все то, что внутри и за окном.
Осталось со стратегией вперед доопределиться, сделать несколько бутербродов, охладить шампанское безалкогольное и сделать новый шаг.

Жизнь она как анабасис, а по длинной и опасной лестнице стоит подниматься, проходя каждую ступеньку. Прыжками тоже можно, но есть риск ноги переломать, а то и вниз скатиться. А так оно устойчивее. И поэтому, в следующем году хочу я пожелать нам всем: спокойствия, осознанности, радости каждому дню и уверенности в себе. Вот те киты, которые должны бы землю удержать в эпоху перемен.

И с наступающим, друзья!