Сам Запад сказал: «Мы шли не туда. Мы дальше туда не пойдем. Все это пустое — развитие, гуманизм и так далее. Мы сами туда не идем, и вы туда не идите»
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 27 декабря 2024 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян — политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
Сергей Кургинян: Здравствуйте.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, начинается, условно, новая эпоха. Почему я так говорю? Очень много в информационном поле разного рода предположений на предмет того, каким образом будет разворачиваться политика Соединенных Штатов Америки во время Трампа. И действительно, Трамп уже сказал, что будет полный запрет на смену пола для детей, всех трансгендеров из армии он выгонит, и так далее. Я сегодня предлагаю поговорить вот о чем — о преемственности элит у атлантистов и способен ли Трамп встряхнуть эту текущую американоцентричную систему управления Европы?
Сергей Кургинян: А в чью пользу он может ее встряхнуть? Все время говорится, что американская гениальная система состоит из республиканцев и демократов — вот эти две партии борются друг с другом. Демократическая является по преимуществу партией развития, Республиканская — партией традиции: получается при переходе власти от одной партии к другой единство традиции и развития, традиции и прогресса.
Двухпартийная система и двухпартийный консенсус представляют собой основу всего, что происходит в Америке. Но никакая двухпартийная система ничего бы не значила, если бы внутри нее не существовало каких-то более мощных и плотных ядер, чем просто политические партии.
Это ведь не ВКП(б), не партия нового типа, сплоченная единой дисциплиной и тоже, кстати, раздираемая фракционной борьбой. Это же совсем рыхлая структура, не так уж много, честно говоря, и выражающая.
Собственно говоря, почему эта система вообще держится?
Когда говорится, и совершенно справедливо, что она держится потому, что в Америке на самом деле существует власть крупного капитала и что реальным ядром политической системы является крупный капитал, то опять-таки, капитал — он и есть капитал. Каждый думает о себе, о своих прибылях.
А где, собственно, ядро этой политической системы, способное каким-то способом что-то удерживать?
Поскольку вообще любой разговор с использованием ужасного слова «масоны» считается конспирологическим, то хочу сказать, что по отношению к Соединенным Штатам это более чем странно, потому что Соединенные Штаты масонскую подоплеку своего существования совершенно не скрывают.
Дома, где масонерия сконцентрированно расположена, демонстрируются кому угодно, включая туристов, и афишируются. Так что это не какая-то «конспирология», спрятанная в подвалы, это вообще фасад системы.
Наоборот, возникает вопрос, не является ли этот фасад избыточно декоративным и что, собственно, прячется за ним, почему он должен наше внимание так привлекать? Ведь это просто вывеска настоящего, совершенно респектабельного, широко обсуждаемого масонского движения.
Есть специальная масонология, есть люди, допущенные к масонским архивам. Они издают книги и никоим образом не являются ни конспирологами, ни сумасшедшими. Они масонов не травят и не восхваляют, они их исследуют.
Эта культура на Западе существует давно. Но внутри этой системы никогда не было единства.
Вот, скажем, масонство всегда было расколото на Национальную ложу и так называемый Великий Восток — Великий Восток Франции, Италии и так далее — то есть, по сути, на консервативную и либеральную ложи, которые действительно существовали вместе в том смысле, что их объединяло единство некоего великого проекта, для реализации которого они были созданы.
Существовала мечта о построении мира на антифеодальной и вообще новой основе — мечта, что мир, который был построен некогда на основе архаики, на несколько избыточном традиционализме, будет заменен неким новым миром.
Поскольку у нас сначала достаточно долго бытовали марксистские определения (которые, при всей их значимости, далеко не всё схватывают, особенно в том, что касается внутренних противоречий в элите), а потом вообще стало доминировать экономоцентрическое описание некоего «справедливого рыночного устройства», то суть всего, что связано с западными конструкциями, оказалась выведена за скобку. Она оказалась вообще не в фокусе внимания.
А утвердилось представление о том, что существовало-де, мол, общество премодерна, а потом оно было заменено обществом модерна, и эта замена общества премодерна, тотальной религиозности обществом модерна — и есть, по существу, главное изменение в динамике западного мира.
У нас говорили всегда, что существует рабовладение, феодализм, капитализм, социализм. И не могу сказать, что в этой теории укладов не было какой-то своей внутренней правды. Но эта правда не схватывала определенные черты происходящего.
Есть особая значимость проекта Модерн, без обсуждения которого вообще нельзя понять, что, собственно говоря, происходит-то в западном обществе. Идеология модерна была в основном связана с тем, что христианскую религию заменили неким другим культом — культом разума, рациональности, идеальной разумной конструкции общества, который должен быть как машина, и чтобы все детали были на месте, все было подогнано друг к другу, все гайки правильно затянуты — чтобы господствовал Его Величество Разум.
Когда французская революция свергла предыдущий уклад и религию (французы потом быстро назад открутили, уже при Наполеоне, который короновался как император — выхватил корону из рук папы и водрузил ее на себя сам), уже в тот момент говорилось, что есть «богиня Разума». И эта Робеспьером введенная «богиня Разума» должна была заменить все, основанное не на разуме, а на вере, на иррациональности, поскольку, мол, новые научные открытия опровергают прежние представления и богословские построения.
Кстати, авторы этих открытий чаще всего были религиозными людьми, но это никого не смущало, и утверждалось, что на фундаменте рациональности, разумности и так далее будет построен новый проект.
Проект назывался Модерн, политически оформлять его начали в XIX веке, обретя полноту власти, а до этого он еще столетия два строился. Внутри этого проекта существовало несколько базовых моментов. Одним из главных была нация в том или ином ее понимании. Основой устройства такого общества являются не империи, а национальные государства.
Нация — это субъект, осуществляющий модернизацию, у нации есть несколько свойств. Нация объединяется на основе культуры, языка, территории и, так сказать, благоговения перед священными камнями своей истории. Кто-то называет это этосом. Нация едина, она является субъектом, который всем правит. Кто там внутри сидит — крупный капитал, не крупный капитал — не столь важно. Но именно нация избирает власть.
Внутри нее есть элемент традиции, и его защищают одни, чтобы система слишком далеко не улетала вперед, а другие защищают прогресс, и общая рамка консенсуса состоит в том, что традиция и прогресс едины, что мы это всё двигаем в сторону разумного развития человечества на основе научно-технического прогресса, что все это объединено единой правовой системой, то есть — justice — справедливостью, а также системой умственной (гнозисом), единой системой эстетической (красотой) и прочим.
Это все находится в сложном соотношении. Но эта машина идет себе и идет, и ведет человечество в светлое будущее, когда все нации сольются вместе (отсюда термин «Организация Объединенных Наций»), возникнет единый мир, мир этот будет прогрессивным и так далее.
Но внутри всех этих терминов, которые я перечисляю, конечно, ключевое место занимал термин «гуманизм». Никакие этосы, никакие разделения на право, этику, эстетику, гносеологию, никакие рассуждения о том, как сбалансированы прогресс и традиция, никакие разумные основания существования человеческих общностей, именуемых нациями, не стоят ломаного гроша без базового представления о гуманизме. Аксиоматического и, как казалось, неотменяемого.
Когда у нас в конфессиональных кругах говорят, что гуманизм скверен, поскольку знаменует собой светскость, это, с моей точки зрения, глубоко ошибочно. Гуманизм гораздо глубже, чем светскость.
Тезис о том, что человек — это венец творения, является основой гуманизма. С древнейших времен — Шумера, Элама, Вавилона, Египта и так далее — всегда существовали боги, которые поддерживали человека и делали ставку на него, и боги, которым этот человек был отвратителен.
Позднее эти боги, которым человек был отвратителен, превратились в дьяволов, и поэтому Мефистофель говорит: «Нет в мире вещи, стоящей пощады, / Творенье не годится никуда», и что человек не годится, что он абсолютно жалкая тварь. Это стало аксиоматическим как точка зрения врага человечества.
Термины «враг человека» и «враг человечества» были тождественны в религиозную эпоху, которую мы можем обозреть, термину «враг Бога». Тот, кто говорил, что творение не годится никуда, говорил, что и творец не годится никуда, естественно. И что человек, вознесенный им на невероятную высоту, — ничто.
Нигде человек не был поднят так высоко, как в христианстве, ибо это монотеистическая религия, там не множество богов, они не бегают к нимфам или к людям, а есть Бог, один в трех лицах.
И вот, Бог-Сын воплотился в человеке, приняв его облик и пожертвовав собой ради спасения человека. Новый Завет поднял человека выше, чем он был в Ветхом Завете, где тем не менее говорится, что Человек — венец творения. И все это — осанна человеку, при всех указаниях на его несовершенства, его греховность, на первородный грех и так далее — лежало в основе домодернистского гуманизма.
Модернистский же, или, как говорят, буржуазный гуманизм поставил на место Бога Homo sapiens — человека разумного. Он обладает разумом, это высший дар, это все то, что есть в природе и культуре — и вот он-то как раз все это строит и будет строить, продолжая Божий замысел.
Внутри этого договора о статусе человека и об истории, которая движет вперед этого человека и которая является, как говорил Маркс, делом рук человеческих или делом провиденциального замысла, в результате которого должен прийти Мессия, внутри этой истории действует человек, наделенный свободой воли, развивающийся, двигающийся вперед — вот он является «альфой и омегой».
Для Модерна, поставившего человека на это место и создавшего для него инструменты в виде национального государства, этой самой рациональности, выборности, принципов устройства, закона, гражданского общества и политической власти — именно человек является предметом сосредоточенного внимания, на него чуть не молятся: «всё в человеке, всё ради человека».
Благодаря такому устройству общества, изобретенного Западом — который отверг все, что было перед этим, все, что было неиндустриальным, «неразумным», архаичным, крестьянским (вспомните «идиотизм крестьянской жизни») — внутри этого общества будут достигнуты немыслимые результаты: настанет мир во всем мире, человек будет все более образованным, он будет восходить, он будет все более счастлив сам и будет нести счастье миру.
Ради того, чтобы человек восходил, кто-то думает больше о традиции, а кто-то думает о прогрессе, но все существуют вместе. Эта эпоха, назовем ее эпохой буржуазного гуманизма с его великими культурными достижениями, — все эти Диккенсы, Теккереи, Флоберы, Бальзаки и так далее — все это вместе привлекало к себе внимание человечества, оно говорило «ого-го, какой Запад!»
Когдаколониальные страны оказывались под пятой очень грубых колонизаторов, тем не менее говорилось, что «мы, конечно, под пятой, но они прививают нам эту их замечательную, самую лучшую в мире систему. Мы ее будем перенимать».
Колонизаторы устами Киплинга говорят: «Несите бремя белых, /Сумейте все стерпеть», чтобы отдать это в Индию и другим задержавшимся в развитии обществам. А те говорили: «Рано или поздно мы это всё сумеем перенять, и тогда мы построим свои национальные государства по модели, которую предлагает нам Великий Запад, тоже сделаем все рационально, буржуазно и скажем Западу большое спасибо за уроки, за колониальное воспитание, за то, что нас приобщили к делу прогресса».
А теперь, когда мы [приобщились — идите вон. Теперь нужны свободная Индия, свободный Пакистан, свободная Африка и так далее.
Это называлось эпохой постколониализма. Догоняющая модернизация — это что такое? Это когда мы очень долго спали в своей архаике, но, наконец, ваш свет разума достиг нас, мы его восприняли, мы им восхитились и начали, уподобляясь вам, делать то же, что делали вы, хоть и с опозданием.
Поэтому у нас будут такие модернизирующие диктатуры, авторитарные режимы, которые построят буржуазное общество, соединят племена в нацию, преодолеют религиозную архаику.
Так и жили. Пока не настал очень крупный момент подозрения, что это все какая-то туфта. Моментом этим стала Первая мировая война. Говорили о модерне, говорили, говорили, потом — ба-бах! — непонятная, кровавая, чудовищная война. Боже мой, так куда же мы шли?
А ведь романтики давно утверждали, что капиталистическое общество крайне несправедливое, это общество чистогана, и что «в холодной воде эгоистического расчета» оно топит все ценности. А тут еще увидели войну: «Боже, что делать, как все ужасно!» Тут и произошла русская революция! И было сказано, что русские будут воплощать все идеалы на новой основе, что они добавят к политической демократии социальную, это будет что-то совсем новое. И на этой основе мы будем продолжать великое дело гуманизма, а русские — они ведь тоже о нем говорят. Томас Манн, как я несколько раз уже напоминал, писал, что на «почве воли к улучшению человечества» мы можем объединиться с Советами. Рузвельт к такому объединению тяготел. Не говоря о Гопкинсе и других его сторонниках.
Предполагалось, что можно в таком двуединстве двигаться куда-то к невероятным высотам. А уж кто более прав — те, кто говорят о частной собственности и свободе, или те, кто говорят о социальной демократии и равенстве — как бы неважно, главное сочетать демократию и равенство. Сколько-то времени человечество жило в этом обольщении.
Анна Шафран: Мы продолжаем беседу, с нами Сергей Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер, лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, Первая мировая война и революция, мы на этом остановились.
Сергей Кургинян: Первая мировая война, а далее фашизм и Вторая мировая показали, что это все — утопия, утопия модерна. Что она ошибочна. В ней есть серьезные изъяны. Раз все-таки возникла война, значит что-то с этой буржуазией кардинально не так, она не прогрессом и гуманизмом мотивирована, а чистоганом. Вот это надо как-то поправить. Нужна реформа или революция, нужно вообще подвести этому новый фундамент. Но все равно — этому.
Большевики говорили «новый гуманизм, новый человек». Все равно мы держимся за человека и гуманизм. Было сказано: «Из царства необходимости в царство свободы», «В царство свободы дорогу/ Грудью проложим себе», и так далее.
А что такое необходимость? Это вся закономерность. А что такое свобода? Это —мир подлинной истории. Это мир, когда нами правят не интересы, а единый светлый идеал возвышения человека. Он носит космический характер. Мы жили в этом мире.
Единственное, что здесь я хочу все время передать, что мы жили на одном дыхании, на одной страсти. Без этого нет никакой науки. Без этого нет никакой культуры. Без этого нет никакого ощущения смысла человеческого существования. Без этого нет понятия об истории — непонятно, куда направлена история, куда она движет, и в чем единство людей религиозных, которые считали, что этим всем управляет Бог. И в чем единство людей как бы атеистических, заменявших веру в Бога верой в Человека, и поэтому атеистами, по существу, не являвшимися.
Оно состояло в том, что человечество все равно движется, возвышается, впереди горит «звезда пленительного счастья»… А ведь был еще тезис Бетховена: «Вся жизнь трагедия, ура!» Он же не говорил «увы!», он говорил «ура!».
Трагичность жизни — в понимании человеком, что он смертен, а преодоление этой смертности в некой утопии о том, что объединенному человечеству, руководимому идеей исторической направленности и восхождения разума наверх — по плечу любые задачи, включая задачу человеческого бессмертия. «…Светлых… сеней /Достигнет человек и Богом станет сам», — говорили революционные мечтатели.
Все века ненастий и ужасов — это только путь Туда. Мы идем туда. Это все пронизывало быт людей на Западе, которые могли быть сколь угодно далеки от этого, которые просто читали газеты, были погружены в житейские проблемы, думали о том, как свести концы с концами, как обучить детей, как удержать семейные скрепы и как сорвать какие-нибудь цветы удовольствия. Все равно все эти люди жили по этому закону. Они это понимали. Как подметил когда-то Мольер, господин Журден не знал, что он говорит прозой, но он говорил прозой. Мы все «говорили» этим модерном, если даже сидели на кухне и ели яичницу или справляли Новый год. Мы все жили в этом. Мы себе вообще не представляем никакой другой жизни. Она только такая и есть.
И это в сущности есть Запад.
А он — кто? Он тот, кто это изобрел. Он тот, кто это построил. Он тот, кто это знает лучше, чем кто-то другой. У него надо учиться, учиться и учиться.
Его ошибки можно как-то исправлять. Но все равно исправление его ошибок он же сам и делает. Маркс — такой же западный ученый, как какой-нибудь Вебер или Гоббс. И вот мы все идем, идем, идем, и живем только так, потом — ба-бах! — и это все рушится.
До сих пор большая часть человечества не понимает масштаба обрушения. Не понимает, что оно вдруг перестало, как господин Журден, говорить этой всеобъемлющей прозой, что оно перестало дышать этим воздухом, что все это вдруг накрылось медным тазом.
Конечно, огромным прологом к такому накрытию был фашизм. Он сформировался внутри западного общества как разочарование самим собой. Он возник как первая и настоящая ласточка дегуманизации. Человек — это то, что надо преодолеть, говорил Ницше. Жизнь несправедлива, идея того, что ее можно сделать справедливой — идиотская.
Он коренился, конечно, в каких-то особо экстатических, протестантских, сектантских представлениях о силе первородного греха. Как говорилось, «Человек рожден в грехе и зачат в мерзости, путь его — от пеленок зловонных до смердящего савана». Он, конечно, подтачивался уже в рамках чуть ли не Ренессанса. «А что мне эта квинтэссенция праха?» — вопрошал Гамлет. Но взорвался он по-настоящему одновременно с крахом Советского Союза и коммунистического проекта.
Читайте целиком по ссылке в источнике:
Источник - аналитическая, общественно-политическая газета Сергея Кургиняна "Суть времени"
Адольф Шлоссер
