Многие читатели, особенно из числа родственников моряков, участвовавших в бою при Цусиме, неоднократно обращались ко мне с запросами: — Почему, так подробно изложив обстоятельства, предшествовавшие бою, и самый бой на протяжении двух с небольшим часов, я даю далее лишь отрывочные заметки, комментированные ссылками на японские источники, а вместе с последней моей записью, в 7 ч. 40 м. вечера 14 мая, вовсе обрываю рассказ? Иные прямо говорили, что мне следовало бы продолжить его, руководствуясь, за неимением заметок хотя бы воспоминаниями.
По поводу этих обращений ко мне, приступая ко второму изданию моей книги, которую я дополнил по мере возможности, вынужден сказать несколько слов лично о себе, чего так усиленно избегал в первоначальной редакции из опасения вызвать обычный в подобных случаях упрёк, что автор повествует не столько о развитии боя и о действиях окружающих, как о собственной особе. Может быть, моя мнительность оказалась чрезмерной, и я впал в другую крайность…
Необходимо объясниться.
Многочисленными наблюдениями твёрдо установлено, что при том наивысшем напряжении нервной системы, которое испытывает человек в горячке боя, раны, даже тяжёлые, почти не чувствуются им, и, пока он в силах держаться на ногах, он всегда уверен, что это пустяки, что его только «задело», даже оцарапало.
Так было и со мной.
Тяжело раненый в правую ногу около 3 ч. пополудни, а вскоре после того — серьёзно в левую, получив ещё несколько мелких поранений, контузий и ушибов, я совершенно не оценивал своего положения, не находил нужным обращаться к медицинской помощи и даже сердился, когда окружающие убеждали меня пойти на перевязку. Чувствуя себя бодрым и сильным, я продолжал оставаться при исполнении своих обязанностей, — записывал моменты, отмечал выдающиеся события, участвовал в работах по тушению пожаров, даже руководил ими, распоряжался, отдавал приказания… Всё, конечно, до поры до времени… Меня хватило часа на два, на три… В момент подхода «Буйного» к «Суворову» я уже не мог двигаться без посторонней помощи, а после пересадки на «Буйный» окончательно свалился с ног. Мои последние заметки я делал лежа на палубе. В 7 ч. 40 м. вечера — была последняя… Дальше могли бы быть только воспоминания, но им, в боевой обстановке, я вообще мало доверяю, что же касается воспоминаний раненых, то они, почти всегда, весьма далеки от истины. Наиболее ярко я убедился в этом на собственном опыте. — Казалось бы, что лучше и отчётливее можно помнить, как не собственные действия?.. Ну, так вот: — мне представлялось (представляется совершенно ясно и теперь), что, сделав мою последнюю запись и почувствовав себя дурно — слабость, головокружение, тошнота и жестокая жажда — я немедленно (т. е. около 8 ч. вечера) спустился вниз, сам разыскал фельдшера, рассказал ему, куда и как ранен, был перевязан, попросил пить и пил что-то освежающее… Между тем тот же фельдшер, вовсе не раненый, находившийся тогда в здравом уме и полной памяти, свидетельствовал под присягой, что лишь около полночи, зайдя в кают-компанию миноносца, он нашёл меня там и подал мне первую медицинскую помощь, причём, по его словам, я сидел у стола, опершись на него, и подо мной была лужа крови…
