HSF

Опять с дайри. Датирую тем числом, когда это было выложено на дневниках.


И последний фик с Зимней Битвы вроде...

Я не помню, как мне пришла в голову эта идея, с чего вообще всё началось, и как это писалось, но точно знаю, что фик - последствие стремительного падения в японщину в целом и ёкаетему в частности, которое продолжается до сих пор, пусть и с некоторым замедлением Но это уже совсем другая история XD
Кстати, став закономерным следствием японоупоротости, этот фанфик стал предтечей огромного пласта идей восторгов, воплей...

(К фику есть музыка:
https://drive.google.com/file/d/1WIx-hSKPjKAIirCNuZvYscfi701zItsn/view )

Название: До самой смерти
Автор: HSF
Соавтор: Laerta820
Размер: мини, 2654 слов
Пейринг/Персонажи: Гробовщик/Уильям Т. Спирс
Категория: слэш
Жанр: драма, мистика, АУ
Рейтинг: PG-13
Предупреждения: ООС
Краткое содержание: «Ты мне понравился. Мне кажется, нам будет о чём поговорить».
Примечания: Ёкай — сверхъестественное существо японской мифологии, разновидность обакэ. В японском языке слово «ёкай» имеет очень широкое значение и может обозначать практически все сверхъестественные существа японской мифологии, или даже заимствованные из европейской. Аякаши — в современном применении слово является приблизительным синонимом слова «ёкай», или же означает вообще сверхъестественные явления ©
Более подробно о ёкаях можно почитать здесь или здесь.
Несмотря на то, что аякаши издревле являются героями японских легенд и сказок, человеческая фантазия до сих пор создаёт новые виды этих существ (ярким примером является Дзасики-онна). Автор уподобился японцам и тоже придумал своего ёкая, чем намеревается объяснять любые несоответствия с японской мифологией (=
Дух в понимании японцев — широкое понятие, не обязательно означающее бестелесность.

На кладбище было тихо. Только поскрипывал под ногами слежавшийся снег, и ветер дышал покойно и ровно. Ветви деревьев, окованные льдом, сияли и переливались под неверным светом редких фонарей, неторопливо планировали на землю белопёрые хлопья снега. Сгустившиеся сумерки отливали лиловым, и этот цвет красил надгробия водянистой тьмой.

Уильям остановился и запрокинул голову, подставляя лицо холодным поцелуям пухового вечера. Кладбище, больше не тревожимое его шагами, погрузилось в густое молчание. Мягкая, обволакивающая тишина расползлась по нему подобно седому туману, лаская душу хрупкой иллюзией покоя.

Откуда-то с улицы ветер нёс смех и говорливый гомон, шорох и гул проезжающих машин — но все эти звуки благоговейно замирали и отступали перед безмолвием этого места, бережно охраняя безмятежное спокойствие, навеки воцарившееся здесь. Казалось, само время не решалось потревожить беспробудный кладбищенский сон.

— Ты здесь? — негромко позвал Уильям.

За спиной едва слышно зашуршала ткань. Кто-то усмехнулся — хрустально и очень тихо.

— Смотря кого ты хочешь найти, — раздалось над самым его ухом.

Уильям вздрогнул и порывисто обернулся, но так никого и не увидел. Сзади опять донёсся шелест платья и мелодичный смех.

Эта игра начинала раздражать.

— Немедленно покажись, дух! — нахмурился Уилл.

Кто-то положил ладони на его плечи и наклонился к самому уху.

— А что ты сделаешь иначе?

Уильям дёрнул плечом, высвобождаясь из объятий.

— Перестань, — настойчиво потребовал он.

— Ты совсем не понимаешь шуток, — притворно-горестно вздохнули за спиной.

Потом воздух перед Уиллом сгустился, стал совсем непрозрачным и, наконец, соткался в человеческую фигуру.

Уильям сощурился, изучающе рассматривая представшего перед ним аякаши. Тот был высок, бледен и худ, но назвать его хрупким у Уилла не повернулся бы язык — слишком много силы таилось в этом существе. Слишком много проступало в нём звериных черт: Уильям отметил длинные острые когти на руках — сильный аякаши, каким был Гробовщик, конечно, мог бы их скрыть, но почему-то не стал этого делать, — и клыкастую, нечеловеческую улыбку. Бескровные губы, неестественно отливающие в синеву, пугающе-светлые, почти прозрачные глаза с вытянутым зрачком и длинный неровный шрам полностью скрадывали красоту его тонкого, выразительного лица, уродуя так сильно, что, не будь Уильям привычен к виду потусторонних существ, непременно шарахнулся бы в сторону. Даже волосы ёкая — длинные и сверкающе-белые, — выглядели настораживающе необычно. Но приспущенное с плеч кимоно, открывавшее для обзора острые ключицы и изящную шею, создавало обманчивое ощущение доступности и слабости, и это немного сглаживало впечатление.

Аякаши стоял неподвижно, позволяя себя рассмотреть. Снег под его босыми ногами не таял.

— Ты Гробовщик, — наконец произнёс Уильям, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Если тебе так хочется, — пожал плечами его собеседник, — Это не моё имя, но это имя, которое дали мне люди.

— Не удивительно для того, кто живёт на кладбище, — не сдержался Уильям, — Но к делу.

Он церемонно поклонился и протянул свою визитку.

— Уильям Т. Спирс, начальник Японского отдела Департамента экзорцистов.

— Уильям, значит, — задумчиво повторил его собеседник, как будто пробуя это имя на вкус, — Иностранец?

— Недавно переведён из Британского Департамента экзорцистов.

— И чего же ты хочешь от меня, Уилл? — осклабился ёкай, рассматривая его с гипнотизирующим вниманием.

— По нашей информации, Вы совершаете нападения на людей. Кроме того, есть сведения, что Вы проводите обряды воскрешения умерших, а…

— А поскольку уничтожить меня у Департамента не хватает сил, они послали тебя со мной договориться. Я прав? — широко улыбнулся дух.

Уильям скрипнул зубами: проклятый ёкай откровенно издевался над ним. И, к сожалению, был абсолютно прав. Признавать это было унизительно, но неуместная гордость могла стоить жизни многим людям. Уильям глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

— Да.

Гробовщик расхохотался. Отсмеявшись, он недолго молчал, что-то обдумывая, и, по-птичьи склонив голову на бок, разглядывал Уилла, пряча за длинными ресницами глаза.

— Я перестану трогать людей, — наконец, ответил он, — но у меня будет одно условие. Ты — именно ты и никто другой, — будешь приходить ко мне. Допустим, раз в неделю.

— Это всё? — удивлённо спросил Уилл. Ему не верилось, что проблема разрешилась так просто. Должен был быть какой-то подвох…

— Всё. Мне бывает скучно, Уилл. Люди не видят меня, другие духи избегают из-за силы, экзорцисты совсем не изобретательны. А мои творения… увы, все они не могут мыслить. Это иллюзия жизни — но не жизнь. Я хочу, чтобы ты развеял мою скуку.

— Почему именно я? — настороженно поинтересовался Уильям.

— Ты мне понравился, — прямо ответил дух, — Мне кажется, нам будет, о чём поговорить.

— Хорошо. Но ты больше не будешь вредить людям.

— Конечно! — всплеснул руками аякаши. — Даю тебе слово.

***

Нельзя сказать, чтобы Уильям был в восторге от договора с Гробовщиком: он недолюбливал ёкаев и вовсе не горел желанием тратить своё время на одно из этих чудовищ — но другого выхода не было, а Гробовщик держал слово: пока что ни о новых убийствах, ни о новых воскрешениях Уиллу не сообщали. В Киото наконец стало спокойно.

И Уильям привык. Приучился воспринимать еженедельные визиты на кладбище как неприятную, но необходимую часть работы. Да и Гробовщик оказался не слишком отвратительным для духа.

Он много знал и охотно делился своими знаниями. Он рассказывал Уильяму о прошлом чужой для него страны, так сильно отличавшейся от родной Британии, иногда вспоминал о своей жизни до того, как стал ёкаем. Так Уильям узнал про Акиру.

— Ты помнишь его спустя восемсот лет? — неподдельно удивился Уилл.

— Разве не естественно помнить того, кого любишь? — отозвался аякаши, вглядываясь в тёмное небо, на котором сияющий пепел звёзд засыпа́л догорающие угли раннего зимнего заката.

— Я не рассказывал тебе, как стал ёкаем, Уильям? — внезапно спросил Гробовщик.

Тот покачал головой.

— Из-за Акиры. Я поклялся ему, что буду с ним до самой его смерти. Но погиб раньше, чем он. Я остался в этом мире, чтобы сдержать своё слово.

Уильям уставился на свои руки. Было неловко. Казалось, что его пустили туда, куда он не должен был заходить. Силком затащили во что-то очень личное, что он не имел права узнавать. Уильям злился на Гробовщика за эту навязанную откровенность — и совершенно не знал, как ему реагировать. Уилл никогда не был хорош в человеческих отношениях.

Кажется, Гробовщик заметил его неловкость.

— Ты замёрз, Уилл. — Мягко произнёс он, невесомо сжимая его плечо, — Иди. Тебе нужно согреться.

Проглотив едкое и совершенно ненужное замечание о том, что раньше ёкая совсем не волновало, замёрз он или нет, Уильям поднялся и направился прочь от кладбища.

— Постой! — нагнал его в воротах оклик аякаши, — Когда придёшь в другой раз, принеси мне сямисэн! Я хочу сыграть тебе.

***

Когда в следущую их встречу Уильям принёс ёкаю инструмент, тот встретил его благодарной улыбкой. И, бережно приняв сямисэн из его рук, принялся играть, усевшись прямо на снег.

Музыка показалась Уиллу слишком прерывистой и резкой, но она стала совем неважна, когда Гробовщик запел. Его голос, мелодичный и сильный, околдовывал и чаровал, увлекая за собой в историю нежной любви и нерушимой верности. Поражённый, пленённый чудесной песней, Уильям слушал ёкая, боясь даже пошевелиться. Он позабыл о времени, полностью растворяясь в переливах глубокого мягкого голоса и очнулся, лишь когда Гробовшик замолк, в последний раз тронув струны.

Он со странным удовлетворением посмотрел на Уилла и протяну ему сямисэн. Тот покачал головой.

— Оставь себе.

Ёкай кивнул.

— Спасибо. Тогда я ещё сыграю тебе. Но потом, в другой раз. А сейчас уходи, не то заболеешь.

Только тогда Уильям понял, что совсем окоченел. Наверное, если бы аякаши пел ему и дальше, он мог бы замёрзнуть насмерть…

Уильям напрягся и сжал губы. Он был непростительно беспечен. Но как, как мог он устоять перед этим завораживающим голосом, как мог не попасть во власть этой волшебной песни?!

Что-то сломалось в Уильяме в тот день. Он больше не мог воспринимать Гробовщика как чудовище, как тягостную работу. Тот стал чем-то большим, чем-то более… личным? Уильям боялся изменений в себе и противился им, но все его старания были тщетны. Его влекло к этому существу, и Уилл ничего не мог с собой поделать.

А Гробовщик никогда не отказывался сыграть ему. И он всегда пел — неизменно о любви.

— Рю научил меня играть на сямисэне, — рассказал Гробовщик однажды весной, — Он любил мои песни.

— Рю? — нахмурившись, переспросил Уилл.

— Он жил по соседству. Он мог видеть духов — так же, как и ты, — и часто приходил навестить меня.

Аякаши немного помолчал, а затем, тяжело вздохнув, произнёс на выдохе: «в Рю переродилась душа Акиры. Но я потерял и его. Рю не было даже двадцати, когда он умер». В его голосе было столько невыразимой боли, что Уильям захлебнулся ей.

— Ладно, забудь, — беспечно улыбнулся Гробовщик, — Лучше скажи, ты пойдёшь со мной на Ханами?

Уильям не смог ему отказать.

***

Наверное, для окружающих он выглядел странно, когда пришёл на Ханами один. Но Гробовщик, осторожно придерживающий его за локоть, казался очень счастливым. Он весь был озарён каким-то внутренним светом — и Уильям забыл о людях вокруг. Не имело значения, видят они аякаши или нет, и кем сам Уильям покажется для многочисленных прохожих.

Лгать себе и дальше не имело смысла. Уильям чувствовал, как его наполняет довольство и радость. И вовсе не потому, что он хорошо справился с работой и люди в Киото больше не страдают от нападений духа. Было что-то другое. Что-то, о чём не хотелось рассказывать никому — и о чём хотелось закричать. Так громко, чтобы услышал весь мир.

Гробовщик молчал и вряд ли видел, что творится у него в душе — слишком хорошо Уильям умел контролировать себя. Слишком привык держать себя в руках.

И всё же его ледяные оковы таяли, трескались, и Уилл невольно выдавал себя. Он согласился разделить с ёкаем обед — немыслимый прежде поступок! — и, купив такояки на двоих, предложил подняться на холм. Не отнял руки, когда аякаши будто бы невзначай коснулся его ладони…

Время летело стремительно и незаметно. Наверное, они провели под деревом на холме несколько часов — но Уильяму показалось, что прошли минуты.

— А ведь я был на Ханами только однажды, — задумчиво произнёс ёкай, склоняя голову на плечо своего собеседника, — больше века назад. Его звали Винсент. Он был англичанином. Военным. Он приехал в Японию совсем ненадолго и не умел видеть духов. Не знаю, зачем он пришёл на мое кладбище, но я узнал его сразу же. В нём переродилась душа Акиры. Та же, что позже принадлежала Рю. Я везде следовал за ним, оберегая его от бед — и даже не мог заставить его меня увидеть. — Гробовщик вздохнул и поправил выбившуюся из причёски прядь, — Он уехал после Ханами. На следующий день. А я не смог отправиться с ним. Ёкаи не могут покидать предела своей страны…

— Побудем здесь ещё немного, — вдруг попросил Гробовщик, внезапно меняя тему — я хочу увидеть фейерверк.

Уильям кивнул.

До салюта ещё оставалось время, и они снова принялись о чём-то говорить. Уильям потом так и не смог вспомнить, о чём именно. В памяти остались только раскосые колдовские глаза с вытянутым, как у кошки, зрачком — изучающие и грустные. Шорох лёгкой ткани кимоно, и серебрянные волосы, невесомо перебираемые ветром.

Внешность Гробовщика почему-то больше не отталкивала. Напротив, сейчас он казался Уиллу самым красивым из всех, кого он когда-либо видел.

«Аякаши опасен. Ты здесь только по работе.» — безжалостно вклинился голос разума, рассеивая дурман, которым полны были мысли Уильяма.

Но тут взорвалась первая ракета, осыпав небо мириадами огненных искр, а следом за ней ещё и ещё. Мир содрогнулся, наполненный грохотом и светом — и разлетелся, разбитый вдребезги, когда аякаши потянулся к нему и коснулся щеки лёгким целомудренным поцелуем.

Губы у него были тёплые. Как у живого человека.

Уильям ошарашенно застыл, прижав ладонь к горящему лицу. Мир рассыпался перед глазами разноцветными звёздами, и сердце колотилось неприлично быстро, грозясь выпрыгнуть из груди. Шум крови в ушах был громче грохота фейерверка, мысли путались и разбегались, оставляя после себя ватную лёгкость в голове. Судорожно сглотнув, Уилл подался к ёкаю.

— Так целуют только друзей, — хрипло сказал он, едва ли надеясь, что Гробовщик услышит его за рокочущими взрывами салюта, — надо так…!

И он крепко поцеловал его, сгребая в охапку.

Губы у Гробовщика были не только тёплые. Ещё податливые, чувственные, мягкие, влажные… Уилл мог бы подбрать сотню эпитетов — и ни один не отразил бы всей сути.

Впрочем, суть, наверное, была не в губах ёкая, просто Уильям влюбился как мальчишка. Или, может, дело было в том, что в свои двадцать четыре года он полюбил кого-то в первый раз…

— Забудь об Акире! — зло зарычал Уилл в перерыве между поцелуями, обхватив ладонями лицо Гробовщика, — Забудь о Рю! О Винсенте! Теперь у тебя есть я!

Аякаши не ответил, потянувшись за следующим поцелуем. Шальные почти прозрачные глаза, полные искристого счастья, сказали всё за него.

***

Уильям никогда больше не слышала об Акире. Лишь единожды, когда Уильям спросил, зачем тот убивал, Гробовщик произнёс это имя.

— Я надеялся, что смогу вернуть его. Невыносимо веками ждать его перерождения. Я хотел, чтобы Акира всегда был со мной. Но чтобы дать жизнь, жизнь надо забрать — поэтому я нападал на людей.

— Вот как… — Уильям ужаснулся тому, с какой лёгкостью Гробовщик рассуждал о человеческих жизнях и невольно позавидовал Акире — тому, с какой преданной нежностью Гробовщик хранил воспоминания о нём. Уилл сомневался, что аякаши будет также вспоминать об их любви, что короткое чувство, так недавно возникшее между ними, сможет сравниться с привязанностью, которую Гробовщик пронёс сквозь много веков, и осознавать эту очевидную истину было очень обидно.

Но было ещё кое-что, что обеспокоило его.

— Скажи… Когда я умру, ты станешь убивать снова?

Гробовщик помрачнел. И вдруг спросил с какой-то холодной решимостью:

— Ты любишь меня, Уильям?

— Конечно. — Уилл напрягся. — С чего вдруг такие вопросы?

— Просто так, — широко улыбнулся ёкай.

И вдруг бросился на него.

Уильям не был готов к нападению и не успел отступить — только отметил почти машинально, как вытягиваются когти на пальцах ёкая, а его лицо искажается, почти теряя человеческие черты. Звериным прыжком аякаши повалил его на землю и тут же, не медля, вцепился острыми когтями в горло. Несколько мгновений Уильям пытался бороться с ним, но скоро выбился из сил.

Увидев, что он больше не сопротивляется, ёкай отпустил его. Перед Уиллом мелькнуло его бледное лицо. Потом сознание помутилось, и образ Гробовщика рассыпался, стал совсем неразличим.

Уильям почувствовал, как тёплые руки почти неощутимо погладили по щеке.

— Прости меня, — прошептал Гробовщик, — но я не могу больше разлучаться с тобой. В тебе душа Акиры, мой любимый Уильям. Я узнал её сразу же, как только увидел тебя. И тогда же я решил, что больше не буду тебя терять.

Гробовщик вздохнул, заботливо убирая с его лба мокрую от пота челку.

— Ты знал, что человек, погибший от руки возлюбленного, становится ёкаем? — спросил аякаши, ласково перебирая разметавшиеся пряди волос Уилла.

Уильям не ответил. Все его силы уходили на последнюю, уже безнадёжно проигранную битву за жизнь.

— Я так счастлив, что ты полюбил меня, — донёсся сквозь пелену боли и слабости голос Гробовщика, — теперь мы с тобой всегда будем вместе.

И он поцеловал его — горьким, прощальным поцелуем.

…Умирать оказалось не больно. Уильям даже не заметил, когда именно перестал быть человеком. Он попытался встать, и это легко удалось ему. Новое тело было сильно и послушно. Но это осознание совсем не принесло Уильяму радости. Мощь ёкая не стоила жизни и, если бы Уиллу дали выбор, он отдал бы всё на свете, лишь бы снова стать человеком…

— Ну, здравствуй, — поприветствовал его в новой жизни Гробовщик, приглашающе раскинув руки.

Уильям не двинулся. В груди растекалась яростная тьма, поглощая всё светлое, что было в нём когда-то. Злость, отчаяние и обида сцепились в плотный клубок, обвили сердце, выдирая, выдавливая из него человеческие чувства и наполняя взамен мраком и холодом.

— Обычно ёкаями всю дарованную им вечность владеет последняя эмоция, которую они испытали в жизни, — медленно, как будто пробуя на вкус изменившееся звучание своего голоса, произнёс Уилл, пристально разглядывая аякаши. И наблюдая с каким-то странным, жестоким упоением, как меняются эмоции, отражённые на его лице: непонимание, неверие, ужас страшной догадки…

— Моим последним чувством была не любовь, Гробовщик, — насмешливо добавил Уилл, скривив губы в подобии улыбки. Холодные, острые слова пронзили воздух отточенной сталью. Ударили остриём ножа в самое сердце его убийцы.

— Что же? — дрогнувшим голосом спросил Гробовщик.

— Равнодушие, — солгал Уильям и громко зло засмеялся.


Изображение взято с https://openclipart.org